Дочь палача и дьявол из Бамберга
– За городом, по ту сторону реки, с нами такая жуть приключилась, – произнесла наконец Магдалена, чтобы сменить тему, и рассказала Георгу об оторванной руке и опасениях путников. – И вообще какие-то все странные здесь… На дорогах люди только и говорят, что о кровожадном чудовище. Ты что-нибудь знаешь про это?
Георг склонил голову.
– Насчет руки вам в любом случае лучше сообщить страже, – ответил он нерешительно. – Если отец все правильно описал, то она и вправду могла принадлежать Георгу Шварцконцу.
– И кто же этот Георг Шварцконц? – спросил Симон.
Подмастерье палача вздохнул:
– Престарелый советник и торговец сукном. Месяц назад так и не вернулся из поездки в Нюрнберг. Говорят, он туда так и не добрался. И он не единственный. С тех пор пропали еще две женщины из горожан. И в довершение всего дети нашли неподалеку человеческую руку, а позже из Регница выловили ногу. – Георг пожал плечами. – Ну, с тех пор поговаривают, что в окрестностях завелся монстр и пожирает людей. Некоторые даже утверждают, что видели его собственными глазами.
Юноша взял со стола корку хлеба, щедро откусил и продолжил с набитым ртом:
– Всего лишь слухи, как я уже сказал. Одна из женщин, видимо, поссорилась с новоиспеченным мужем, а Шварцконц… Дороги в Хауптсмоорвальде и без монстров довольно опасны. После войны там разбойников и мародеров хоть отбавляй. Вот всего полгода назад мы схватили очередную банду. Главаря четвертовали, а конечности разместили на перекрестках другим в назидание.
– Хауптсмоорвальд? – перебил его Симон, лицо его заметно побледнело. – Это тот обширный лес, по которому мы проезжали сегодня вечером?
Магдалена кивнула:
– Да, старый крестьянин, который подвозил нас, так его и называл. А почему ты спрашиваешь?
– Ничего, просто… – Симон помедлил, потом вздохнул и продолжил: – Мы с детьми нашли в лесу тушу оленя. Кто-то его жестоко растерзал. Черт знает, кто это сделал.
– Ха! Волки, кто же еще? – Куизль взял кувшин с разбавленным вином и налил себе. – В стае ублюдки превращаются в настоящих монстров. Никаких исчадий ада тут не нужно. Вы суеверны, как кучка старых прачек в Шонгау.
– Нелегко согласиться с этим упрямцем, но он, черт возьми, прав.
Голос донесся со стороны двери, со скрипом распахнутой. Внутрь вошел мужчина лет пятидесяти и хмурой наружности. Он был широкоплеч и массивен, на голове, такой же мясистой, почти не осталось волос. Из-под густой бороды торчали типичные для Куизлей крючковатый нос и выдающийся подбородок, своенравно выставленный вперед, как у Щелкунчика. Когда мужчина приблизился, Магдалена заметила, что он прихрамывал. К правому башмаку была приделана высокая, вырезанная из дерева подошва, и колодка эта стучала при каждом шаге. Неожиданно лицо его растянулось в ухмылке, он приветственно распростер крепкие руки и шагнул к отцу. Магдалена только теперь заметила, какой добрый, приветливый у него взгляд, совершенно неуместный для столь грубого на вид гиганта.
– Дай прижму тебя к груди, старший братец. Сколько минуло с нашей последней встречи? Лет двадцать? Или тридцать?
– Целая вечность.
– А ты растолстел, Якоб, – отметил Бартоломей и шутливо поднял палец: – Растолстел и обрюзг.
Старший Куизль осклабился:
– И у тебя волос не прибавилось.
Палач из Шонгау поднялся со скамьи, и братья неуклюже обнялись. Магдалене показалось, что это действие вызвало у обоих физическую боль. Ей вспомнилось, как резко отзывался отец всякий раз, когда она заговаривала с ним о Бартоломее. Ему определенно стоило пересилить себя, чтобы отправить собственного сына в учение к не столь любимому брату.
– Это что же, Георг не предложил вам ничего другого, кроме кислого сидра? – проворчал Бартоломей голосом, почти таким же низким, как у старшего брата.
– Да мы совсем недавно пришли, – ответила Магдалена с улыбкой. – Тем более, когда так долго не виделся с любимым братом, и ключевая вода сгодится.
Она имела в виду Георга, но дядя, вероятно, принял это на свой счет.
– Любимого брата, да, – проговорил он медленно, со странным выражением, и глядя при этом на Якоба. – Давно я тебя так не называл.
Бартоломей перевел взгляд на Магдалену.
– Не очень-то она на тебя похожа, – продолжил он, подмигнув. – Не в пример братцу Георгу. Вот он действительно вылитый ты. А она точно от тебя? Хотя, с другой стороны, тебе повезло, что ей не достался наш нос. – Он громко рассмеялся и наконец повернулся к Симону. – А это, видимо, почтенный зять, про которого ты мне писал? Не живодер какой-нибудь, а, как говорят, вполне пристойный цирюльник…
– Симон изучал медицину, – заметила Магдалена. – Ради брака со мною он даже отказался от лекарского звания. Но его познания куда обширнее умений цирюльника.
Бартоломей пренебрежительно фыркнул и стукнул деревянной подошвой об пол.
– И какой ему с этого прок? Уж если лег в постель к палачке, то повязался с бесчестной и сам же таким стал. Уж таков закон.
Магдалена было возмутилась, но Симон взял ее за руку и ответил с вымученной улыбкой:
– Очевидно, и в вашем случае любовь оказалась выше сословных предрассудков. Не каждый день палач сочетается браком с дочерью судебного секретаря. В любом случае поздравляю вас с предстоящей свадьбой. Партия, как мне кажется, весьма удачная.
– Да, черт возьми. – Бартоломей широко ухмыльнулся, обнажив при этом безупречно здоровые зубы. – Катарина родом из хорошей семьи. Ее дед служил вторым секретарем в ратуше, и отец дослужился до чина. Она даже читать умеет, и быть может, Господь еще пошлет мне детей. Тогда их ждет лучшая жизнь, чем у отца, заплечных дел мастера! Уж поверьте охочему до крови нечестивому палачу Бамберга.
Бартоломей со смехом хлопнул ладонью по столу, так что кувшин с яблочным вином едва не опрокинулся.
– Ради меня могли бы и не проделывать такой путь, – проворчал он через некоторое время. – Но Катарина на этом настояла. А уж если женщина вбила себе что-то в голову, то непременно добьется этого, верно же? Свадьба состоится через неделю, и, Господь свидетель, будет дьявольски дорогой праздник. Катарина уже вовсю готовится. Завтра с раннего утра придет сюда, чтобы посмотреть, все ли в порядке, и сделать кое-какие покупки. Не женщина, а смерч настоящий.
– Кстати, насчет покупок, – вспомнил Куизль. – У тебя тут случайно табака нет? Мой еще в Нюрнберге закончился.
Бартоломей фыркнул:
– Все те же грешки, верно, Якоб? – Он покачал головой: – Нет, у меня такого не водится. Хотя…
Бамбергский палач вдруг озорно подмигнул Куизлю, и Магдалене на мгновение показалось, что перед ней двое двенадцатилетних мальчишек, задумавших какую-то проделку.
– Знаешь что? У меня к тебе предложение. Возле южного рва лежит дохлая лошадь – видимо, какой-то приблудный извозчик оставил ее там издыхать. Совет не терпит, чтобы такие туши лежали дольше нескольких часов: придурки боятся ядовитых испарений… – Бартоломей призывно взглянул на брата: – Ну, что скажешь? Возьмем тележку да оттащим тушу в сарай. А за это Катарина купит тебе завтра лучшего аугсбургского табаку. Даю слово.
– Сейчас? – спросил Симон в ужасе. – Прямо сейчас собираетесь бродить в тумане?
Куизль пожал плечами и неспешно направился к двери.
– А почему нет? Как же еще отметить палачам встречу, если не за вонючим трупом? Если мне за это табака дадут, я сейчас еще и повешу кого-нибудь.
Бартоломей гортанно рассмеялся, но смех звучал неискренне. Магдалене он даже показался каким-то печальным. Она задумчиво посмотрела, как братья вышли за порог. И хоть Якоб был лишь немного крупнее, казалось, Бартоломей терялся в его тени.
Из темноты еще долго доносился стук деревянной подошвы.
Спустя полчаса Магдалена с Симоном лежали в комнате наверху и молча вслушивались в спокойное, размеренное дыхание Петера, Пауля и Барбары.
Они спали в комнате подмастерья. Георг на время их пребывания согласился перебраться в конюшню. Покинув Шонгау, они столько ночей провели в дешевых трактирах, сараях и на тростниковых постелях в лесу, что комната казалась Магдалене королевскими покоями. Ложе было набито мягким конским волосом, посередине комнаты тянулась теплая труба, а количество блох и клопов держалось в рамках разумного. И все-таки женщина не могла заснуть. Слишком много мыслей кружило в ее голове. Кроме того, ей не терпелось познакомиться с невестой Бартоломея.