Последняя инстанция
— Кто занимается Бенни Уайтом? — навожу справки.
— По-моему, доктор Филдинг. — Клитта глядит на миссис Уайт и встает из-за рабочего стола. — Давайте я приму ваше пальто. Кофе не хотите?
Прошу помощницу проводить посетительницу в конференц-зал, а Вашингтона Джорджа устроить в медицинской библиотеке. Отправляюсь искать секретаршу Розу. При виде ее на душе стало легче, я даже забыла на миг обо всех неприятностях, а она — молодец, ни взглядом, ни словом не напомнила. Роза — это моя прежняя Роза. И уж что-что, а неприятностей не боится: все по плечу. Мы встречаемся взглядами, и она качает головой.
— До чего же противно... — говорит Роза, когда я показываюсь в дверях. — В жизни такого бреда не читала. — Берет газету и трясет ею перед моим лицом, будто делая выговор непослушной собачонке. — Не обращайте внимания, доктор Скарпетта. — (Ох, если бы это было так просто...) — А Буфорд Райтер вообще трус. Курица мокрая. Не мог открыто, в лицо сказать, тоже мне, нашел способ. — Снова машет непотребной прессой.
— Роза, Джек в морге? — спрашиваю я.
— Ой-ой, с тем несчастным малышом работают, — переключилась на другую тему, и ее негодование сменилось жалостью. — Боже ты мой, вы видели бедного мальчика?
— Только что подъехала...
— Такой миленький, как певчик из церковного хора. Глазки голубенькие, блондинчик. Ангелок. Не дай Бог с моим такое...
Услышав в коридоре шаги Клитты, которая ведет сюда мать покойного, подношу палец ко рту, дабы прервать излияния секретарши. Одними губами шепчу: «Его мать», — и Роза умолкает.
Не сводит с меня глаз. Она сегодня утром какая-то неугомонная, дергается, облачилась во все черное, по протоколу, заколола на затылке гладко зачесанные волосы. Этакая «американская готика» Гранта Вуда.
— Я в порядке, — тихо говорю.
— Что-то не верится. — Глаза увлажнились, и она нервозно стала перебирать на столе бумажки.
Жан-Батист Шандонне довел весь мой персонал. Те, кто меня знает, кто зависит от меня, в смятении и растерянности. Теперь между нами нет прошлого доверия, и каждый втайне страшится грядущих перемен. Мне вспомнилось то тягостное время, когда я была двенадцатилетней школьницей (как и Люси, я пошла в школу рано и была самой младшей в классе). В тот год, двадцать третьего декабря, умер мой отец. Надо сказать, со смертью он подгадал — упокоился, не дождавшись двух дней до Рождества, и повсюду царило оживление: соседи сидели по домам, готовили, стряпали. По доброй традиции итальянских католиков папу проводили пышно. Несколько дней наш дом гудел от плача, смеха, песен и застолий.
Вернувшись в школу после новогодних праздников, я с остервенелой непреклонностью взялась за новые победы и исследования. Теперь мне было мало просто получать отличные оценки на самостоятельных работах. Я жаждала внимания, всеми силами старалась угодить, выпрашивала, чтобы сестры-монахини давали мне дополнительные задания, на любые темы, без разницы. Наконец дошло до того, что я целыми днями просиживала в приходской школе, вытряхивала на ее ступенях тряпки для стирания мела, помогала учителям проверять самостоятельные работы, составляла объявления. Отлично научилась обращаться с ножницами и степлерами. Когда возникала надобность вырезать буквы для алфавита или цифры, собирать их в слова или предложения, составлять календари, сестры обращались сразу ко мне.
Марта сидела передо мной на уроке математики, и мы никогда не разговаривали. Она частенько оборачивалась и кидала взгляд на сложенные в трубочку самостоятельные и домашние работы, с прохладным любопытством высматривая мои оценки, обведенные красным кружком. Уж очень ей хотелось учиться лучше меня. Однажды, когда мы сдали невероятно трудное задание по математике, я заметила, что сестра Тереза смотрит на меня куда прохладнее, чем обычно. Она дождалась, пока я буду заниматься со своими тряпками, присев на оштукатуренных ступенях и выбивая в лучах яркого зимнего солнца облачка меловой пыли. Поднимаю взгляд и вижу: она, по своей привычке, надменно возвышается надо мной, похожая на антарктическую птицу с распятием на шее, и хмурится. Как выяснилось, кто-то наябедничал, будто бы я жульничала на контрольной по алгебре. Хотя сестра Тереза не раскрыла источник этой лжи, я явственно поняла, кто доносчик: Марта. Доказать свою невиновность я могла одним-единственным способом: написать контрольную заново, и снова на «отлично».
После этого случая сестра Тереза глаз с меня не спускала. Я не смела посмотреть в сторону, дабы не вызвать подозрений, и сидела, уставившись строго в свою работу. Прошло несколько дней. Я как раз выносила мусор из класса, когда мы с учительницей в который раз остались наедине. И тогда она сказала, что я должна постоянно молиться Богу, дабы замолить свой грех. Должна благодарить нашего Небесного Отца за те великие дары, которыми он меня облагодетельствовал, и равняться на него: только тогда можно стать честной; ведь я так хитра, что мне сойдет с рук все, что угодно. Бог все видит, продолжала сестра Тереза. Отца нашего не одурачишь. Я возразила, сказав, что честна перед Богом и не пыталась его дурачить, пусть она сама его спросит. Из глаз хлынули слезы.
— Я не обманщица, — рыдала я. — Папулечка, забери меня отсюда.
Уже когда я поступила в медицинский колледж университета Хопкинса и училась на первом курсе, я написала сестре Терезе письмо. Я припомнила тот унизительный инцидент. Еще раз повторила, что невиновна — все никак не могла забыть, успокоиться из-за той подлой обиды, когда сестры даже не попытались встать на мою защиту и с тех пор уже относились ко мне с прохладцей.
Теперь прошло более двадцати лет, я стою в кабинете Розы и вспоминаю ту первую встречу с Хайме Бергер. Она обещала, что все еще впереди и я порядком намучаюсь. Так и вышло, Бергер оказалась права.
— Передай, пожалуйста, всем: сегодня вечером пусть сразу не уходят, — говорю секретарю. — Хочу переговорить с вами. Увидим, какой будет день — может, и выберем время. А сейчас посмотрю, что там с Бенни Уайтом. Пожалуйста, позаботься о его матери; я скоро к ней выйду.
Пока шла по коридору, заглянула в комнату отдыха и обнаружила там Вашингтона Джорджа, который расположился в библиотеке.
— У меня выдалась свободная минутка, — растерянно обращаюсь к нему.
Его взгляд блуждает по полкам с книгами, а на поясе, как заряженный пистолет, висит блокнот.
— Слушок долетел, — говорит он. — Если это достоверно и для вас не новость, тогда вы просто подтвердите факт. А если не знаете — что ж, от лишней просвещенности хуже не будет. На слушаниях по вашему делу Буфорд Райтер как прокурор не фигурирует.
— Ничего такого не знала, — отвечаю я, пытаясь скрыть возмущение, которое обуревает меня каждый раз, когда пресса узнает подробности раньше меня. — Впрочем, мы же вместе расследовали массу дел, — добавляю я. — Наверняка он не горит желанием ввязываться в эту переделку...
— Пожалуй, и так. Правда, я прекрасно понимаю, почему назначили прокурора со стороны. Вот к этому-то и подбираюсь. Вы уже в курсе? — Пытается разглядеть на моем лице ответ.
— Нет. — Я тоже вглядываюсь в его лицо, высматривая в нем обнадеживающие предзнаменования того, что позорное заклание все-таки не состоится.
— Доктор Скарпетта, вам никто не намекал, что Хайме Бергер будет выступать в роли обвинителя? — Глядит на меня в упор. — Насколько я знаю, это одна из причин, почему она приехала в город. Вы вместе занимались расследованиями смерти Льонг и Брэй, я понимаю, однако мне доподлинно известно, что все это одна большая подстава. У меня достоверный источник. Нью-йоркская прокурорша работает под прикрытием — так это, по-моему, у вас называется. Дело подстроил Райтер еще до того, как Лохматый якобы появился на пороге вашего дома. Я так понял, что ход ферзем, этой Бергер, был в планах уже несколько недель назад.
Я только и смогла сказать:
— Якобы?
Потрясающе.
— Та-ак, — говорит Вашингтон Джордж. — Судя по вашей реакции, вы об этом еще не слышали.