Огни на Эльбе

– Будешь? – Фридрих протянул ей открытый портсигар.
С момента их первой встречи на балу Лили ни разу не видела его без сигареты. Он даже разговаривал, зажав сигарету в уголке рта, и на всех бумагах, побывавших у него в руках, оставались следы пепла. Вообще-то Лили не курила – даже с Мартой и другими своими товарками. Но когда он впервые пригласил ее в свой кабинет, она так нервничала, что не могла отказать. С тех пор у нее вошло в привычку обсуждать с ним свои тексты, попыхивая сигаретой. Ее уже даже не рвало после этого в мусорное ведро в фойе, как это было после первых нескольких раз. Йо всегда ругался, когда она возвращалась домой, пропитанная запахом табака. Он считал, что сигареты перебивают ее естественный аромат, который он так любил. Но для Лили часы в маленьком, тускло освещенном кабинете Фридриха были единственными в ее жизни, когда она действительно чувствовала себя взрослой и независимой, и сигарета была важной частью этого бунта.
Поэтому она воспользовалась любезным предложением Фридриха, с которым они успели перейти на ты, и тот протянул ей спичку.
– Так, – сказал он, махая рукой. – Только между нами: я знаю редактора одной местной газеты, «Бюргерцайтунг». Она гораздо лучше подходит для тем, которые ты поднимаешь в своих сочинениях. – Он затянулся сигаретой. Кабинет был окутан дымом. – Я показал ему твою последнюю статью. И она показалась ему интересной. Он готов ее опубликовать.
Сердце Лили взволнованно забилось.
– В самом деле? – недоверчиво спросила она.
Он кивнул.
– Ты молодец, Лили. Ты пишешь с душой, но при этом держишься фактов. Мы готовы опубликовать твои работы. Я лишь думаю, что для них есть более подходящие издания. Там у тебя есть шанс.
По пути домой она всерьез задумалась над предложением Фридриха. «Бюргерцайтунг» была известна своей симпатией к социалистам. Лили хорошо знала эту газету, они тайком читали ее во время собраний у Марты. Теперь она покупала «Бюргерцайтунг» всякий раз, как проходила мимо прилавка, и первая полоса неизменно привлекала ее внимание. В прошлом году они печатали в приложении роман Эмиля Золя «Жерминаль», где рассказывалось об ужасных условиях жизни шахтеров. После прочтения Марта сохраняла каждый выпуск для Лили, обе буквально горели этим романом. После этого Лили принялась за другие произведения Золя, постепенно приобщая к чтению Йо. Особенно его увлекла «Западня», он всю ночь размышлял над этим романом, снова и снова зачитывая ей избранные отрывки. Лили слышала, что роман подвергся резкой критике со стороны общественности, утверждавшей, что Золя преувеличил несчастья низшего класса.
– Ничего он не преувеличил! – возмутился Йо, когда она рассказала ему об этом. – Я не знаю, насколько все плохо во Франции, но с тем же успехом он мог писать о Гамбурге! Хотя то, как он описывает бедняков… – Он покачал головой. – Они у него такие глупые и вульгарные. Все равно, что животные.
Лили на мгновение задумалась.
– Но он лишь показывает, какими делают их жизненные обстоятельства. К тому же буржуазия у него тоже не отличается нравственностью. Она лишь прикрывает свои пороки богатством и красивой одеждой.
– Это верно, но не все, кто беден, так же глупы и ограничены, – возразил Йо.
Когда она, минуя квартал за кварталом, вспоминала этот разговор и все те часы, которые они провели вместе у камина в ее квартирке, читая и обсуждая прочитанное, у нее потеплело в груди. Она будет писать для «Бюргерцайтунг»! Вызванная этим обстоятельством радость вскоре победила стыд. Но если об этом когда-нибудь узнает отец…
* * *
Так Лили начала работать независимым журналистом. И хотя она по-прежнему жила скудно, у нее был очаг, пища и крыша над головой – больше, чем у многих жителей Гамбурга. «Чего еще желать», – часто думала она по вечерам, когда, дрожа, забиралась под жесткое, сырое одеяло. Но как бы она ни пыталась убедить себя в обратном, вести хозяйство одной, не умея обращаться даже с элементарными вещами, было трудно. Очень трудно. «Ну, что за бестолочь!» – сердилась она, когда у нее не получалось даже поддерживать огонь в очаге.
 
Но она никогда не жаловалась. Ни тогда, когда она мыла тарелки во дворе на морозе, и от холода у нее трескались пальцы, ни когда снимала с веревок жесткое, заледеневшее белье, ни в тот раз, когда с дверцы комода на руку упал таракан. И даже крыс, которые грызли балки по ночам, она стала считать всего лишь временной неприятностью.
Это была самая тяжелая пора жизни Лили. Но, когда вечерами они сидели с Йо у камина, в ее небольшой комнате на чердаке было почти уютно. Из окна видны были городские трубы, бесшумно выпускавшие небо дым. В красном свете очага не было видно ни дыр в обивке кресла, ни заплат на занавесках, ни мозолей, образовавшихся на руках. И, глядя в этом уютном свете на задумчивое лицо Йо, ставшее после смерти Карла еще более суровым и печальным, она каждый раз думала, что, даже если бы можно было отыграть все назад, она бы не стала. Она скучала по дому каждый день – куда бы ни шла, чем бы ни занималась. Торговалась ли с мясником за кусок мяса, несла ли домой тяжелую сумку с покупками, родители всегда были в ее мыслях. Но от них по-прежнему не было вестей. И Лили смирилась: это было ее решение и ей с ним жить.
* * *
В феврале Марта познакомила ее с творчеством Мопассана, и, поскольку Йо не знал французского, а романы этого писателя пока не были переведены, она пересказывала их ему. На время она целиком погрузилась в изучение французской литературы и обнаружила, что от этого изменились и ее собственные тексты. Впервые прочитав «Простую душу» Флобера, она так горько плакала, что Йо в конце концов забрал у нее книгу.
– От тебя так скоро ничего не останется, – строго сказал он.
Но на другой день, когда он был на работе, она отыскала книжку и, завернувшись в одеяло, целый день сидела с ней у камина, пока мороз чертил на стекле свои узоры, а со двора доносились крики мальчишек. Ни один книжный персонаж не вызывал у нее такого сочувствия, как экономка Фелисите, которая всю жизнь нуждалась в любви и дружбе, но никогда не получала их, и, посвятив всю себя людям, не дождалась от них ничего, кроме пренебрежения. Когда в конце повести Фелисите оглохла, целиком уйдя в свой тихий, одинокий мир, а затем умерла, Лили почувствовала такую боль в груди, словно у нее вот-вот разорвется сердце.
«Неужели и мы такие же? – думала она, глядя на потрескивающее пламя. – Неужели мы точно так же пренебрегаем людьми, которые работают на нашу семью? Они живут в наших домах, готовят нам еду, стирают одежду, приходят к нам по первому зову, а мы их даже толком не видим!».
Она до сих пор помнила свое первое потрясение, когда Зеда честно рассказала ей о своей жизни, о своих страхах и о тяготах зависимого положения. «Плохо, когда слуги слишком много говорят о себе. Их должно быть видно, но не слышно», – любила приговаривать бабушка, и Лили принимала это на веру, убежденная в том, что у этих людей все равно нет никакой жизни, кроме той, которую предлагают им на вилле. Но у них тоже были семьи, друзья, свои страхи и заботы. Жаль только, раньше Лили это не беспокоило.
  
Глава 3
 
Йо курил, прислонившись к стене дома и наблюдая из-под козырька за парой мальчишек, которые наперегонки катили по двору старые шины. Обветренные, красные от мороза лица, тонкие, как палочки, руки, босые ноги, обмотанные тряпками – по всему этому мгновенно угадывалось, насколько тяжелой была их жизнь.
Через несколько минут он затушил сигарету, наступив на нее ботинком, закинул на плечо сумку и нырнул в темный сырой переулок, который встретил его привычным зловонием. Времени было предостаточно, но в последние несколько недель сделки срывались так часто, что на этот раз он решил перестраховаться. Он шел, пригнувшись, но кепка все равно то и дело задевала каменные своды. Не считая света, проникавшего со стороны входа, в переулке царила непроглядная тьма. Он вытянул руку и принялся наощупь продвигаться вдоль склизкой стены.