Моя ревность тебя погубит (СИ)

Странно, ведь я думал, что совсем полностью лишён эмпатии и отзывчивости, а на самом деле уже не один час думаю о ней.
Думаю, думаю, но ничего не придумаю. Пока что.
Я отключаюсь, медленно сшивая себе веки невидимой прочной нитью. Только к утру понимаю, что даже во сне всё равно умудряюсь увидеть тот робкий, растерянный взгляд.
***
Утром просыпаюсь пластмассовым, спал три часа — и то урывками. Ещё нет семи часов. Голова незрячая, будто выпил вчера не сто грамм, а бутылку минимум.
Несмотря на то, что жутко не выспался — больше заснуть не смог. После контрастного душа и холодной бутылки воды я уже сижу в машине и вновь еду по маршруту, ведущему к моей старой квартире.
На улице всё ещё темень. Один градус тепла. Свободные дороги.
По пути беру кофе, в связке с сигаретами зачастую спасающий меня от недосыпа, тревожности и внутреннего одиночества.
Я так быстро доезжаю до Лермонтовской, что и не знаю, нужно ли давать о себе знать в такую рань. Наверное, надо бы съездить куда-то за свежим завтраком, но все такие работяги, что откроются часа через два-три.
Зайдя в квартиру, первым делом смотрю, где Полина — а она всё ещё спит. Дверь в спальню прикрыта, поэтому я захожу максимально тихо, чтобы не разбудить её. Рядом с кроватью замечаю открытый рюкзак. Быстро просматриваю, что в нём — пару тетрадок, две ручки, расчёска, мелочь во внутреннем кармашке, обёртки от конфет, новый маленький пакетик сока.
Нормально вообще, что мне становится неловко и тошно? За хорошую жизнь, которой у неё нет. Стыд будто вселяется в моё тело раненной змеёй — и ползает от трахеи до носоглотки, хвостом задевая верхнее нёбо.
Я собираюсь поскорее выйти, но в эту самую минуту меня останавливает вибрация телефона. На прикроватной тумбочке лежит старенький чёрный самсунг. На экране высвечивается «папочка».
Понятия не имею, чем именно руководствуюсь, но я беру трубку, пока выхожу из спальни.
— Доченька, возвращайся д-домой, п-пожалуйста, — говорит он хриплым голосом, немного заикаясь. — С мамой я п-поговорил. Она тебя трогать не б-будет больше.
Молча слушаю тяжёлое дыхание, которым он меня выводит из себя.
Своевременно вы там спохватились.
— П-полиночка? Ответь, п-пожалуйста. Я очень п-переживаю.
— Не переживайте.
Волноваться надо было, когда находилась дома — в кругу любящих родителей.
— Гто это? Где м-моя дочь?
— С ней всё в порядке. Она сейчас спит.
— А кто в-вы?
— Просто знакомый.
— П-пожалуйста, с-скажите ей, что звонил п-папа.
— Хорошо, я обязательно это ей передам, но только когда она проснётся. Думаю, она вчера очень устала — ей необходим отдых.
— Д-да, конечно. С-спасибо большое, что п-помогли ей.
— Не за что. Всего вам хорошего.
Может, он хочет узнать больше, но сбрасываю. Ещё несколько минут прибываю в состоянии анабиоза. Вроде и осознаю происходящее, но чего дальше делать, куда податься — вообще не представляю.
Взгляд мечется.
Сейчас я вобрал в себя кучу всего — и ненависть, и сожаление, и злость, граничащую с раздражением. Вот так дети во дворе играются, а ты вынуждена чуть ли не бомжевать, а потом — уже ближе к утру слушать просьбы вернуться домой.
Мне кажется, ты настолько не заслуживаешь всей этой хуйни, что меня шатает.
Когда прикосновения матери сродни мучению? Для девочки, которая в этих прикосновениях по идее должна искать защиту (а находит сигаретный пепел накоже)?
Блядь, да что же мне со всем этим делать? И надо ли вообще что-то делать? Вмешиваться в чужие проблемы, даже не зная всей сути? И какую помощь я вообще могу предоставить?
Телефон я возвращаю на тумбочку, стараясь как можно тише передвигаться. Смотрю на неё ещё раз — периодически Полина посапывает, как маленький котёнок. Вдруг резко переворачивается. Успеваю подумать, что всё-таки удосужился её разбудить, но нет — она продолжает спать.
Начинает казаться, что прерывать этот сладкий сон большее преступление, чем оставлять девочку на улице.
Магия утра явно на меня не работает, как и магия вечера — как и магия в принципе. Я кладу во внутренний кармашек рюкзака Полины несколько купюр — надеясь откупиться этим от подступающих к горлу позывов рвоты, которые можно окрестить совестью.
 
Последний раз взглянув на неё, отправляюсь готовить завтрак. Скорее всего, последнее, что я для неё сделаю.
***
Запах омлета с помидорами разносится по всей квартире, поэтому я закрываю дверь и включаю вытяжку. Надеюсь, не разбудил, но неожиданное появление Полины на кухне говорит об обратном. Она переоделась в свою одежду прежде, чем выйти ко мне.
Светло-русые волосы спадают чуть ниже плеч. Она заправляет непослушную прядь за ухо.
— Доброе утро, принцесса.
— Доброе.
— И как спалось?
— Хорошо, — отвечает девочка, а потом добавляет, робея: — Только долго заснуть не могла.
— Почему?
— Чтобы утро не наступало подольше…
Ком становится в горле.
Мне хочется заверить Полину в том, что всё будет хорошо, но разве это правда?
— Думаю, тебя разбудил запах омлета. Я сейчас быстро доделаю бутерброды схамоном, поэтому можешь уже садиться завтракать.
Долго уговаривать не приходится — Полина послушно садится и ждёт готового блюда.
— Кстати, пока ты спала, я заглянул к тебе на секунду — потому что телефон зазвонил. Не хотел, чтобы тебя разбудил.
— Телефон?
— Да, звонил твой папа.
— А что он сказал?
— Просто попросил передать, что звонилтебе.
Страх нового дня в кукольных глазах сменяется непонятной мне скорбью.
— Я поеду домой. Большое спасибо за всё.
— В каком смысле? Уже? А как же завтрак?
— Мне нужно к папе.
— Так срочно?
— Да, просто мой папа… Инвалид… Я боюсь, что с ним что-то случится.
— Так, я понимаю, что ты волнуешься, но я уверен, что с ним всё в порядке. Один лишний час ничего не решит.
— Всё равно я поеду прямо сейчас.
— Ладно, давай я тебя хотя бы отвезу? Это ведь незнакомый тебе район.
Полина неуверенно кивает головой в знак согласия.
Через мгновение мы вновь оказываемся в моей машине, а она называет свой адрес. Смущённо, боясь доставить мне неудобства? Боясь возвращаться домой? Боясь? Просто боясь, что ночная сказка — такая недолгая и внезапна сказка — закончена? Сначала стараюсь ехать наугад, потом всё-таки включаю навигатор. Когда подъезжаем, не отпускает чувство, что мы на окраине города — на конце мира. Кирпичная хрущёвка в пять этажей. Окна в решётках.
Жестокая мать. Инвалид отец. Любовь к сладкому. Ночи вне дома. Больше о Полине я ничего не узнал, но мне почему-то случившегося достаточно, чтобы нехотя отпускать её домой.
Она посмотрела на меня один раз за весь путь — так, словно я взял щенка из приюта и решил вернуть обратно. Вернуть, когда он уже проникся мною. Когда всё обнюхал. Когда пережил свою первую ночь в моём доме.
Может быть, я пожалею. Может, это вообще не моё дело. Но…
Внутри меня прямо разжигается огонь — и он разжигается хрупкой рукой. Обычно я действую холодным рассудком, да и в целом являюсь человеком с низким эмоциональным полем, но сейчас это меня не волнует. Всё-таки самые важные решения в жизни принимаются спонтанно.
— Слушай, принцесса, я знаю, что предложение немного странное, но если у тебя настолько невыносимая обстановка дома, может быть ты поживёшь у меня.
Раз уж твоей матери совсем не нужно, чтобы ты ночевала дома, то это самый оптимальный вариант.
— Я живу совершенно в другом месте, как ты уже поняла, поэтому тебя абсолютно никто и никак смущать или стеснять не будет.
Сразу ответить она не может, но всё-таки как-то соединяет слова в предложения:
— Стас, мне… Мне очень хочется… Но я не могу оставить папу одного…
— Но если сегодняшнее повториться? Ты же не допускаешь мысли действительноночевать где-то на улице?
Опять тишина.