Фельдшер скорой
– Кто ж тебе новые детали даст, пока она ездит? – проворчал инструктор. – Вот тут останови, за сигаретами схожу.
– Нельзя здесь, под знаком.
Не купился я на стандартный подвох. Знаем, плавали. Правда, это на экзаменах чаще: провоцируют на нарушение правил, потом замечание делают. Пару раз еще Авдеев пытался меня на такой фигне поймать – то через двойную сплошную поехать, то с крайнего левого ряда направо повернуть. Долго ездили, больше часа. Когда вернулись и я припарковался на том же месте, где мы встретились, инструктор вздохнул:
– Ну, навыки есть, правила знаешь. Но сам понимаешь, посещать надо… Хотя смотря по обстоятельствам, – заметно веселее сказал он, когда две купюры по двадцать пять рублей внезапно появились в поле его зрения. – Теорию сдашь?
– Да я столько не выпью, чтобы забыть, – ответил я. – В любое время и в любом состоянии.
– Ладно. Как тебя? – Авдеев достал из кармана записную книжку. – На занятия можешь не ходить. Первые полтора месяца. Телефончик мой запиши, созвонимся, уточним детали перед экзаменами в ГАИ.
Второй полтинник я решил сейчас не отдавать. Время терпит. А через полтора месяца я его еще раз навещу, чтобы не забывал.
* * *Ну все, теперь – к Давиду, за Кузьмой, которого он приютил у себя на время отсутствия. Заодно, как говорит незабвенный старший фельдшер Галина Васильевна, пизжиков выписать. Ибо инициатор должен получить сполна от своих действий.
Ашхацава ждал меня с известиями из деканата. Небось, уже извелся весь. По его подсчетам, меня там уже часа три держат в коленно-локтевой позиции. Про курсы водителей я ему, естественно, не сообщал. Зашел по дороге в гастроном, взял пивка пару бутылочек: посидим, пообщаемся.
Дава и вправду горел от нетерпения. Странное дело, он даже за свое вероятное отчисление не так переживал. Чует кошка, чье мясо съела. Впрочем, настоящего кошака предъявили во всей красе, спящего и с набитым брюхом.
– Привет, ну что там в деканате было? – нетерпеливо спросил он, едва я захлопнул дверь.
– Херово все, – сказал я, стаскивая ботинок. – Некто Пилипчук, старший препод с общей гигиены, пожаловался, что я организовал видеосалон, где показываю антисоветчину и порнуху.
– Ну ничего себе! – воскликнул абхаз и добавил что-то вдохновенное на родном языке, мало похожее по интонации на пожелания долгих лет и здоровья. – Только Пилипчук – это баба. Помнишь, из соседней двери выглядывала?
– Помню. Интересно, откуда эта грымза высосала антисоветчину?
– Чтобы труднее отмазаться было, зачем же еще. Она же молодость провела среди газет с призывами покарать банду наймитов капитала и бешеных псов империализма. Объяснительную писал? Кому?
– Клочкову, – вздохнул я. – Написал, что в свободное время ничем предосудительным не занимался.
– И все? – удивился Давид. Выражение лица у него было, как у того комика, который спрашивал: «А что, так можно было?»
– Конечно. Чем меньше подробностей, тем лучше. Придраться не к чему. Но на словах я Клочкову сказал, что да, кино смотрели. «Апокалипсис сегодня», «Рокки» и «Челюсти». Дай открывашку, на кухне в среднем ящике. – Я достал из атташе-кейса пиво. – Смотри, раз ты народ привел, на тебе теперь задача всех обзвонить, переговорить и согласовать. Чтобы в случае расспросов все говорили одинаково. Сам понимаешь, в институте не удержится никто, если дело запустят.
– А что сделаешь… – Ашхацава тяжело вздохнул и глотнул пиво из горлышка. – Понимаю, что накосячил. Обзвоню сейчас всех, конечно же. И какая же сука сдала нас?
– Может, просто бла-бла неосторожное, девки трепались в женском туалете, препод услышала… Или точно под дверью дежурила.
– Ну я им! – Князь сжал кулаки.
Я не стал говорить Давиду, что кляуза на меня одного. Пусть постарается, в следующий раз головой думать будет, а не чем обычно. Впрочем, хрена с два им, а не следующий раз. Такой хоккей нам не нужен. Я из своей квартиры проходной двор устраивать не планирую. В пешее путешествие по известному адресу идут все без исключения. Нет, исключение есть. Для лучших друзей и любимых женщин.
Что-то я завелся. Понятно, что ступил, мозги на гулянке порастерял. Все равно это уже случилось. Так что переживать? Будут проблемы – постараюсь решить. А прошлое изменить уже не получится. В следующий раз тоже головой думать буду. Вот как про гражданку Пилипчук.
Хочется кляузнице что-нибудь такое сотворить, чтобы навсегда варежку прикрыла.
* * *Хорошо быть кисою. Кузька так и не проснулся, ему пофиг было перемещение на какую-то ветошь в картонную коробку из-под обуви, в которой его и сюда привезли, и транспортировка этой тары в авоське в метро. Открыв дома крышку, я даже забеспокоился, не случилось ли чего с мохнатым товарищем, но тот вдруг широко распахнул глаза, потянулся и мяукнул.
«Жрать давай, чего вылупился?» – послал он мне мощный телепатический сигнал, подкрепляемый весьма требовательными воплями.
– Молчи уже, гад, – шикнул я на него, – а то Пилипчук еще жалобу напишет, что я над животными издеваюсь. Сырок будешь? Соглашайся, у меня все равно больше ни хрена нет.
Давид его голодом морил, что ли? Да нет же, пузо барабаном было, налопался. Куда в него влезла половинка стограммового сырка за четырнадцать копеек, я не знаю.
Глядя на чавкающую и сурово урчащую животину, я и сам подумал, что неплохо бы перекусить, а то абхазский князь ни хрена не предложил. А после пива меня на еду пробивает очень сильно. Но готовить не хочется ни грамма. Разленился я на цековских харчах, все готовенькое и на выбор. На обратном пути один раз всего в вагон-ресторан сходили за полтора дня.
Решено, позвоню Елене, пусть мечет мамину еду на стол, выезжаю. Вещи потом разберу, ничего с ними не случится, не протухнут. Блин, монтажники придут телефон устанавливать только на следующей неделе. Придется обуваться и снова идти на улицу.
Хочешь рассмешить бога – поделись с ним своими планами. Лена сняла трубку, будто ждала у телефона.
– Слушай, хорошо, что ты позвонил. А я хотела записку тебе писать. Мне бежать надо! – выпалила в трубку Томилина.
– А что случилось? – спросил я. – Это связано с твоим серьезным разговором?
– Нет, просто у Нади Бибиковой, ну ты должен помнить ее, она у меня в гостях была, свекровь, Анна Семеновна, заболела, в больницу положили. Муж ее, Володя, в командировке, а с девочкой ее посидеть надо, четыре годика всего, я оттуда на работу сразу завтра…
К концу рассказа я уже слабо понимал перипетии страданий четырехлетней свекрови, которая уехала в командировку. Зато до меня дошло то обстоятельство, что покушать на халяву не получится. А разговор про что-то важное Лена перенесла на завтра. Точно не про беременность. Ближе к платью, скорее всего.
Пойду в магазин, куплю хлеба, кефира, колбасы и прочих стратегически важных в жизни каждого холостяка продуктов. И еще всем назло пачку пельменей, сварю, съем единолично.
* * *– Панов, что ты думаешь насчет «жигулей»?
– Ты про пивбар? После работы можно съездить, креветочек поесть. Я за.
– Дурак, я про машину.
Я страдальчески посмотрел в потолок, потом – на Лебензона, который на врачебной конференции разносил шестую бригаду за пропущенный инфаркт. Потому что по рекомендации скорой клиент побрел в поликлинику, где чуть не окочурился, сидя в очереди к терапевту. Главврач метал громы и молнии не только на проштрафившихся врачей, но и на весь коллектив в целом. На его лице застыло кислое выражение, будто съел сразу пару лимонов. Физиономия Ароныча сильно диссонировала с жизнерадостным настроем Томилиной, которая для галочки задала мне вопросы про каникулы и тут же начала на ухо рассказывать про знакомого, который продает вазовскую «трешку».
– Ты же сам мне советовал купить машину!
– Советовал, – послушно согласился я.
– У моей подружки отец продает годовалую.
– А права у тебя есть? Курсы не две недели, побольше.