Маска Ктулху

Старик лишь пожал плечами:
— Ну что ж, тебе почти ничего не грозит — если не перепугаешься до смерти. Я не знаю.
— Значит, вы ожидаете, что скоро что-нибудь произойдет? — спросил я.
Дядя кинул на меня испытующий взгляд:
— Ясно, что ты этого ждешь, Дэвид, — глубокомысленно произнес он. — Да, я ожидаю прихода Ллойгора. Если мне удастся отразить его, я буду от него свободен. Если ж нет… — Он пожал плечами и продолжил: — Тогда, я думаю, Сэндвин-хаус все равно освободится от этого проклятого савана зла, что душил его так долго.
— Время назначено? — спросил я.
Он не отвел взгляда, но глаза его сощурились.
— Думаю, когда взойдет полная луна. Если мои расчеты верны, Арктур тоже должен быть над горизонтом прежде, чем Ллойгор сможет прилететь на своем космическом ветре — сам стихия ветра, Он и примчится, как ветер. Но я уже буду ждать Его. — Старик еще раз пожал плечами, словно отмахиваясь от какой-то пустяковины, а не от смертельной угрозы для самой своей жизни — угрозы, на которую намекали его слова. — Что ж, так тому и быть, Элдон. Поступай, как знаешь.
Он вышел из комнаты, а брат обернулся ко мне:
— Неужели мы не можем помочь ему сражаться с этой тварью, Дэйв? Ведь должен быть какой-то способ…
— Если он есть, твой отец наверняка его знает.
Долгую минуту он колебался, прежде чем высказать то, что, очевидно, давно уже не давало ему покоя.
— Ты обратил внимание, как он выглядит? Как он изменился? — Он содрогнулся. — Как лягушка, Дэйв.
Я кивнул:
— Да, есть какая-то взаимосвязь между его наружностью и теми существами, к которым он примкнул. Что-то подобное было в Инсмуте — до того, как Риф Дьявола разбомбили, в городе жило немало людей, внешностью подозрительно напоминавших подводных обитателей этого Рифа. Ты и сам должен это помнить, Элдон.
Он ничего не говорил, пока я снова не обратился к нему, сказав, что он должен постоянно держать со мной связь по телефону.
— Может оказаться слишком поздно, Дэйв.
— Нет. Я приеду сразу же. При первых же тревожных признаках звони мне.
Он согласился и отправился в свою спальню — навстречу бессонной, однако спокойной ночи.
Апрельская луна достигала своей наибольшей полноты где-то в полночь двадцать седьмого числа. Уже задолго до этого срока я был готов к телефонному звонку Элдона — несколько раз весь день и вечер подавлял в себе порыв ехать в Сэндвин-хаус, не дожидаясь звонка. Элдон позвонил в девять. По странному совпадению, я только что разглядел на небосклоне Арктур, поднявшийся на востоке над крышами Аркхема, — он ярко горел янтарным огнем, несмотря на сияние луны. Что-то случилось — я определил это по голосу Элдона: он дрожал, слова были отрывисты. Он сказал лишь то, что должен, чтобы я приехал без задержки:
— Ради бога, Дэйв, приезжай.
И больше ни слова. Да большего и не требовалось. Через несколько минут я уже мчался в машине по берегу к Сэндвин-хаусу. Стояла тихая безветренная ночь. В темноте кричали козодои и зуйки, время от времени над самой дорогой в свете фар проносилась сова и взмывала в небо. Воздух полнился густыми ароматами весеннего роста, свежевспаханной земли и ранней зелени, запахами болот и открытой воды — все это было так не похоже на тот кошмар, что цепко опутал мой разум.
Как и прежде, Элдон встретил меня во дворе. Не успел я выйти из машины, он оказался рядом со мной — очень встревоженный, с дрожащими руками.
— Эмброуз только что ушел, — сообщил он. — Перед тем, как поднялся ветер. Из-за козодоев.
Только он сказал это, как я их почувствовал: вокруг кричало великое множество этих птиц, и я вспомнил поверье местных жителей: когда близится смерть, козодои, эти прислужники зла, зовут душу умирающего. Их крик был постоянным, непрерывным, он неуклонно и ровно поднимался с лугов к западу от Сэндвин-хауса, но слышался и с других сторон, обволакивая нас. Это сводило с ума — птицы, казалось, были где-то близко; плач козодоя, печальный и одинокий издалека, усиленный во множество раз и слышимый вблизи, становится резким и пронзительным, и долго переносить его очень трудно. Я мрачно улыбнулся по поводу бегства Эмброуза и тут же припомнил: Элдон сказал, что старый слуга ушел до того, как поднялся ветер. Однако ночь вокруг была безветренной.
 
— Какой еще ветер? — отрывисто спросил я.
— Входи.
Он повернулся и быстро повел меня в дом.
Переступив в ту ночь порог Сэндвин-хауса, я попал в иной мир — очень далекий от того, который только что покинул. Лишь войдя, я услышал высокий громкий свист сильнейших ветров. Сам дом, казалось, содрогался под напором гигантских сил извне — хотя, только что побывав снаружи, я знал: воздух там спокоен, никакого ветра нет и в помине. Значит, ветры дули в самом доме, с верхних этажей, из комнат старика — неким аномальным образом они составляли единое целое с тем невероятным злом, в союз с которым некогда вступил дядя Аза. Помимо этого беспрестанного свиста и шипения ветра, с огромного расстояния доносился приводящий в содрогание, уже знакомый мне вой. Он приближался с востока, и одновременно с ним — поступь гигантских шагов, сопровождаемая неизменным чавканьем и хлюпаньем, что исходили, казалось, откуда-то снизу и в то же время — из-за пределов самого дома и даже той Земли, что мы знали. Эти звуки как будто возникали в нашем подсознании, порождаемые зловещими тварями, с которыми Сэндвины заключили свою отвратительную сделку.
— Где твой отец? — спросил я.
— У себя. Не хочет выходить. Дверь заперта, и я не могу войти к нему.
Я поднялся по лестнице к дядиной двери, намереваясь открыть ее силой. Элдон, протестуя, шел за мной и уверял меня, что все бесполезно — он уже пытался и у него не получилось. Почти у самой двери я замер на полушаге, будто бы столкнувшись с непреодолимым барьером — чем-то невещественным, стеной холода, просто зябким воздухом, сквозь который я не мог пройти, как ни старался.
— Вот видишь! — вскричал Элдон.
Я снова и снова пытался дотянуться до двери сквозь эту стену воздуха, но не мог. Наконец в отчаянии я стал звать дядю. Но никто не ответил мне — если не считать ответом рев великих ветров где-то за этой дверью, ибо хоть шум и был громок в нижнем вестибюле, здесь, у дядиной двери, он просто оглушал, и казалось, что в любой момент стены разлетятся вдребезги под натиском ужасных сил, отпущенных на волю. Все это время топот и вой нарастали в своей силе: они приближались к дому от моря. Притом казалось, они уже где-то рядом — предвестие того нечестивого зла, коим был объят Сэндвин-хаус. И вдруг в наше сознание вторгся иной звук — откуда-то с высот, над нами. Он был настолько невероятен, что мы с Элдоном переглянулись, словно оба ослышались. До нас донеслись музыка и пение многих голосов — они поднимались и опускались и слышались то ясно, то смутно. Но в тот же миг мы оба вспомнили, где уже слышали эту музыку: то были зловещие и прекрасные звуки наших с Элдоном снов в Сэндвин-хаусе. Ибо музыка была прекрасна и воздушна лишь на поверхности, а внутри полнилась адскими обертонами. Так сирены могли петь Улиссу, так прекрасна могла быть музыка в Гроте Венеры — прекрасна, однако извращена злом, выраженным ужасно и явно.
Я обернулся к Элдону, стоявшему рядом с широко раскрытыми глазами. Он дрожал.
— Там открыты окна?
— У отца — нет. Он занимался ими последние несколько дней. — Он склонил набок голову и вдруг схватил меня за руку. — Слушай!
Завывание росло и ширилось теперь уже за самой дверью, и его сопровождало омерзительное болботание, в котором можно было разобрать отдельные слова, некие жуткие сочетания звуков, так хорошо знакомые мне по запретным книгам Мискатоникского университета. То были речи существ, связанных нечестивым союзом с Сэндвинами, то был злобный выговор этих адских тварей, давно уже проклятых и изгнанных во внешние пространства, в отдаленные места Земли и Вселенной Старшими Богами с далекой Бетельгейзе.