Повесть и рассказы. Компиляция. Книги 1-18 (СИ)

– Ну что же, – я потянулся. Спина от долгой истории лесника и сиденья на неудобном табурете затекла. – Довольно интересная легенда.
– Не только, – старик поднял к потолку свой морщинистый палец. – Она еще и поучительна!
– Чем же? – спросил я, прислушиваясь к загомонившему где-то между стропил потолка сверчку.
– А тем, что не надо спать с кем попало! – хохотнул дед и принялся выбивать об стол трубку.
– А скажи мне отшельник, коль уж ты такой специалист по оборотням, а почему это они только в полнолуние становятся монстрами, а так живут себе поживают, как обычные люди?
– Насчет того, что только в полнолуние, это ты не прав. Оборотни, они, Мартен, разные бывают.
– Как это?
– Ну, Высшие и обыкновенные.
– Не понимаю.
– Высшие и обыкновенные, ну это все равно, что графы и маркизы. У обоих титул дворянский, а положение разное. – Дед засмеялся удачному сравнению.
– И чем же они отличаются? – я вежливо улыбнулся.
– Кто? Графы и маркизы? Да ничем, одинаково дохнут, как мухи.
– Послушай, старик, не пытайся казаться дураком!
– Ну ладно, ладно, – отшельник миролюбиво поднял ладони. – У обычных оборотней две крайности. Они либо навсегда переходят в оболочку волка и становятся людьми только после смерти. Как герои моих предыдущих историй, либо становятся волками только в полнолуние.
– Но ведь этот моряк, снова стал человеком, когда упал в море, – сказал я.
– Верно, стал. Он просто еще ни до конца превратился в оборотня. В нем не было всепоглощающей ненависти Лауры. Обычный укус. Обычного оборотня.
– Так что же? Если оборотень укусит, тоже станешь оборотнем? – перебил я деда.
– Да погоди! Кто тут сказки рассказывает, я или ты? Во! То-то. Об укусах мы поговорим в следующий раз. Скажу, что не ото всех укусов становятся оборотнем. Так о чем это я? А! Теперь Высшие. Высшие оборотни это оборотни, которые могут превратиться из человека в волка в любой миг. Когда они захотят. Нужно только произнести Слово превращения. У каждого оборотня оно свое. И разум в них останется человеческий, они не будут слепо искать мясо. Расплатой является медленная трансформация, сиречь превращение. Ну и обычные оборотни, как бы это сказать? Подчиняются Высшим. Да! Вот еще! Высшего оборотня другие оборотни не смогут отличить от человека, пока он сам того не захочет. Даже Высший Высшего не узнает.
– А как становятся Высшими оборотнями? – этот разговор в ночном доме отшельника все больше и больше забавлял меня. Сюда бы Парижскую Академию наук.
– Ну… – потянул отшельник и внезапно оскалился. – Нужно чтоб тебя самого цапнул Высший. Или чтоб ты родился от Высшей женщины-оборотня. Или нужно прожить очень много лет обычным оборотнем, убить сотни людей. Или продать душу Хозяину.
– Кому? – не понял я.
– Дьяволу, – поправился старик.
– А у тебя есть сказка о таком оборотне?
– А почему бы ей не быть? А если нет, так прямо сейчас и придумаю. Делов-то!
– Ну, так, давай, рассказывай. У меня еще пол кружки вина осталось, – я зевнул.
– Что, спать не хочется? – отшельник ехидно посмотрел на меня.
– Нет, – соврал я.
– Ну, тогда вот тебе история… – дед на секунду задумался. – Ты знаешь, кто такой был Морис Орлеанский?
Я отрицательно покачал головой.
– Да. Немногие теперь помнят это имя, – старик глубоко вздохнул и поджал губы. – Он был вторым кардиналом Франции после папского бунта.
Я удивленно вскинул бровь. Кардиналом? Что-то я не слышал о таком.
– Не удивляйся, – отшельник заметил мое изумление. – Вся информация о нем была удалена из церковных книг и летописей, а само его имя было предано забвению Папой. Сейчас уже и не помнят, что был такой человек.
– За что же его так наказали? – я был ни в меру изумлен. Если эта история правдива, а не сказка сумасшедшего старика-отшельника, то рассказ интересен.
– За поклонение Дьяволу. Это было очень давно. В такие седые времена, что их уже почти никто и не помнит…
Холод и боль. Вот, пожалуй, и все что осталось в его меркнущем сознании. Холод и боль. Будь его воля, он бы давно скатился в пропасть небытия, ушел бы навечно к Великому Хозяину, но проклятая инквизиция была слишком опытна в таких делах, и когда огонек его жизни переставал трепетать, когда он тихо, но верно начинал меркнуть, и Морис Орлеанский, бывший кардинал Франции уже видел распахнутые теплые объятья Хозяина, проклятые церковники приходили в его камеру и возвращали кардинала-отступника к жизни. Как он выл, как он страдал, понимая, что пытка не кончается. Она не прекратится, пока этого не захотят сами монахи.
 
Холод. Холод стал его сожителем в открытой всем ветрам гор камере. Особая камера. Для особых гостей. Она не располагалась глубоко в подвалах. В горном и забытом богом монастыре с серыми, раскрошившимися от времени стенами просто не было глубоких подвалов, таких как в Париже, например. Камера для особых узников располагалась в высокой и единственной башне монастыря, который затерялся где-то в самом сердце гор между Францией и Италией. Огромные аркообразные окна, расположенные в каждой из четырех стен и загороженные тяжелыми серебряными прутьями совершенно не спасали от колючего январского ветра, что свободно гулял по камере и, приносил Морису свой единственный дар-холод.
Холод покрыл стены камеры легким голубоватым инеем и он искрился под неровным и бледным светом луны. Холод превратил соломенную циновку, единственную постель Мориса, в жесткое и неудобное ложе. Холод, как яростный пес вгрызался в его кости, выедал мозг и глаза. Холод поразил его легкие, и отступник практически безостановочно кашлял, в его груди раздавалось противное бульканье и хрипы. Холод заставлял тело колотиться в сильном и безостановочном ознобе, при котором все мышцы старческого тела скручивались в тугие жгуты, и разносил боль по всему телу. Холод. Проклятый холод абсолютно не давал возможности колдовать, трижды проклятые инквизиторы и это учли. Холод безостановочно стучал в мозг проклятым ледяным пальцем, не давая возможности сосредоточиться, холод заставлял его стучать зубами, не давая возможности произнести членораздельно хотя бы одно, самое простое слово, не то, что длинное и мрачное заклятье превращения, в котором важен каждый звук, каждая интонация.
– Будь ты проклят, холод! – подумал Морис, зябко кутаясь в тонкую, воняющую плесенью и не спасающую от холода тюремную робу. Как бы в насмешку над положением падшего кардинала, на робе золотом вышили его знак – букву "М" заключенную в золотой ромб. Милая насмешка инквизиторов.
Морис вжался в один из углов, надеясь, что проклятый ветер тут его не достанет, и, скрючившись в позе зародыша, застонал от боли…
Он мог стерпеть холод, но эта боль…
Боль. Он помнил извилистую горную дорогу, по которой его несли к месту предстоящего заключения. А затем и казни. Его несли в обычной, хоть и большой клетке. Как какую-то диковинную восточную птицу. Только ни в одной клетке не было таких толстых и таких опасных для него серебряных прутьев. При каждом толчке, при каждой неровности, он задевал плечами, грудью или спиной ненавистное серебро и кричал. Кричал от ни с чем не сравнимой боли. Касание к серебру причиняло его телу огромные не проходящие ожоги и боль. Тем, кто отдал душу Хозяину, приходилось опасаться серебра. Боль мучила его, сводила с ума, не давала свободно двигаться. Он часто ловил себя на мысли, что тихонько скулит как побитый пес от этой ужасной и ни с чем не сравнимой боли. И тогда в его голове вспыхивала ни с чем не сравнимая ярость и жажда мести к своим мучителям.
– Н-ничего, н-ничего, – прошептал синими губами старый кардинал. – Х-хозяин н-не оставит меня, сегодня вссё закончится.
На сегодня была назначена его казнь. Его не пытали, не жгли на жаровне, не растягивали на дыбе, не использовали сто тысяч способов дознания инквизиции. В этом не было нужды. Его реакция на серебро и факты, записанные в десяток толстых фолиантов, говорили сами за себя. Его просто бросили существовать между жизнью и смертью в вечном царстве холода и боли, пока из далекой и теплой Италии не доставят приказ подписанный самим Папой. Вчера, когда он снова почти не умер, и заботливые церковники вытянули его из камеры, чтобы привести в чувство, он услышал сквозь дремоту смерти, что приказ пришел и казнь назначена на сегодня.