Николай I. Освободитель. Книга 4 (СИ)
Что касается реакции общества, то особого ажиотажа на этот раз новость о разгроме злоумышлявшего против имперской власти тайного общества не вызвала. Общее положение в стране было достаточно стабильным с устойчивым трендом к улучшению, а потому идея вот так взять и все поменять, устроить революцию или еще какой переполох, понимания в сердцах обывателей не нашла. Соответственно и особого сочувствия к заговорщикам тоже не сложилось.
Собственно и особого упоминания эти люди были бы не достойны если бы не очевидные исторические параллели. В составе «Союза благоденствия» нашлось место как минимум для четверых «декабристов». Пестель, Трубецкой, Каховский, Якубович — может их было и больше но не на столько хорошо я помнил историю восстания на Сенатской площади, чтобы сказать точно.
Забегая несколько наперед можно отметить, что история с «Союзом благоденствия» стала на многие годы вперед последней реальной — всякие клубы по интересам, привлекающие прекраснодушных мечтателей мы тут не учитываем конечно же — попыткой насильственной смены власти. Нет, были и покушения, и террористические акты, и откровенные диверсии, устроенные иностранными государствами, но именно попыток устроить вооруженный переворот с опорой на внутренние силы — не случалось. Чего тут было больше — хорошей работы СИБ и органов пропаганды или просто государство двигалось в действительно правильном направлении — а скорее всего играли оба фактора, — я бы сказать не взялся даже спустя годы. Да и не так важно это, главное результат мы получили на данном фронте сугубо положительный. Можно было немного перестать бояться за свою «спину» и больше думать о дальнейших свершениях.
Глава 19
— Добрый день, господа! — При моем появлении в зале весь цвет московского купечества, как и полагается в таком случае, дисциплинированно поднялся на ноги, приветствуя представителя императорской фамилии, — присаживайтесь. Я рад, что нам удалось так собраться, поскольку у меня для к вам есть несколько важных вопросов и несколько интересных предложений.
В первопрестольной мы с Александрой и детьми задержались больше чем на месяц. Отпраздновали Пасху, в Москве городе значительно более патриархальном, чем почти полностью европеизированный Питер, масштаб гуляний воистину поражал воображение. Ну и мы волей-неволей были вовлечены в происходящее тоже.
В начале мая я собрал в Екатерининском дворце большое совещание, на которое пригласил самых «дорогих» по совокупному капиталу и наиболее уважаемых глав торговых семейств. Четыре десятка наиболее оборотистых и предприимчивых представителей этого сословия сейчас сидели вдоль длинного стола, и кто с интересом, кто с нескрываемым скепсисом, а кто и с откровенным недоверием смотрел на меня, толкающего речь перед собравшимися.
Вообще купечеству в этом варианте истории грех было жаловаться на государство. Впрыск больших денег в экономику в десятых годах, а потом десятилетнее «активное неучастие» в большой европейской войне дало мощнейший буст экономике, что естественно торговый люд почувствовал на себе как никто другой.
Плюс к этому государство — во многом с моей подачи — проводило достаточно жесткую протекционистскую политику, направленную на развитие собственного производства, поощрение экспорта и ограничение импорта. На отдельные товары, такие как ткани, оружие или предметы роскоши пошлины устанавливались в сто и более процентов, что позволяло отечественным предпринимателям не боясь вкладываться в развитие и потихоньку вытеснять английские и французские товары из тех ниш, где раньше они были безраздельными гегемонами.
Причем важны были не сами тарифы и их процентные значения а то, что таможенная политика империи была максимально консервативна и понятна. Тарифы устанавливались на заранее определенный срок и не пересматривались по желанию левой пятки, что позволяло купцам не опасаясь резкой смены конъюнктуры рынка вкладываться в новые перспективные но и в то же время рискованные отрасли.
Одновременно с этим за время войны, голода и разрухи в Европе мы успели занять много вкусных, растущих рынков, вывозя не только зерно, пушнину, пеньку, воск и дёготь — российские, так сказать, природные товары, но и порой переходя на более высокий технологический уровень.
Понятно, что такая политика зачастую била по внутреннему потребителю — он получал товары худшего качества по более высокой цене, — но с этим приходилось мириться. Мне виделось развитие собственной промышленности более важным делом, чем возможность какого-то дворянина купить какую-нибудь модную импортную цацку задешево здесь и сейчас.
— Во-первых, я хочу выразить вам мое неудовольствие, — начать я решил с плохого. — Москва находится в ужасном состоянии: тут грязно, огромное количество мусора и конского навоза, постоянно стоит вонь, дороги разбиты до последней крайности, а фасады домов неухожены и обветшалы. Я понимаю, что формально, на городское устройство вы мало чем можете влиять, однако… Ну это же ваш дом, разве вам приятно жить в свинарнике.
Сравнение второго по численности полумиллионного города империи со свинарником хоть и покоробило собравшихся — по рядам купцов пробежали явно недовольные шепотки, — однако на деле оно было не так далеко от истины.
— Вы к нам несправедливы, ваше императорское высочество, — с места откликнулся видимо пораженный моими словами в самое сердце сорокалетний совершенно некупеческого вида мужчина с умными глазами и короткостриженой бородкой. Потом видимо смутился своего порыва и замолчал.
— Нет, что же вы, — я сделал приглашающий жест рукой, — продолжайте. Я сегодня собрал вас, господа именно для того, чтобы выслушать, скажем так, «глас народа». Как видите даже московского генерал-губернатора тут нет, дабы вы могли чувствовать себя свободнее. За это мне перед Дмитрием Владимировичем еще извиняться придется, будьте уверенны.
Эта фраза была воспринята купцами как шутка, где регент и наследник, а где какой-то князь Голицын, чтобы перед ним извиняться. Купечество в эти годы пока еще было крайне далеко от политики и старалось вообще поменьше — по возможности, конечно, — пересекаться с властью. Впрочем, я надеялся, что моя слава успешного фабриканта — самого успешного в империи, что с учетом возможностей не такое уж большое достижение — поможет мне наладить с присутствующими более тесный контакт.
— Несмотря на то, что сейчас формально действует устав 1785 года, на практике Московская городская дума ничего не решает, — собравшись с духом ответил Александр Григорьевич Найденов, один из наиболее влиятельных московских промышленников, человек редкой для этой среды образованности и широты взглядов, а еще выразитель интересов «европеизированной» части купечества. Естественно готовясь к собранию я просмотрел краткие характеристики на всех участников. — Даже будь у нас такое желание, ваше императорское высочество, мы просто не могли бы ничего сделать.
— Да! — Я поднял палец вверх, — и это один из вопросов, который я хотел бы с вами обсудить. Я вижу необходимость отдать часть полномочий выборным органам власти, которые бы позволили решать текущие связанные с повседневной жизнью города вопросы без оглядки на вышестоящих начальников. Поэтому прошу вас саморганизоваться и подать мне скажем в течении полугода ваш проект реформирования городской думы. Я хочу видеть стройную систему отбора представителей, роспись прав и обязанностей думы, ну и конечно же источники финансирования. Возможно кое-какие сборы можно будет передать из общегосударственной казны в местную, для обеспечения деятельности данного органа. Дабы вы могли влиять на жизнь москвичей не только словом, но и делом.
В зале повисла гробовая тишина. Такого купцы конечно же не ожидали, последние три десятка лет, не смотря на все разговоры о либерализации, за собственную власть центр держался крепко, не выпуская из рук ни одной ниточки. Наоборот наблюдался процесс еще большей централизации, когда самый простой вопрос мог решиться исключительно через санкцию в столице.