Время грозы (СИ)
Имелись, правда, некоторые неудобства. Поначалу они даже забавляли, потом стали раздражать. Например, по коридорам базы Максим передвигался гораздо медленнее своих спутников — те, явно наслаждаясь, совершали длинные прыжки, он же шел почти как на Земле. А в некоторых коридорах попадались ступени — немного, одна-две, когда вверх, когда вниз. Зачем понадобились эти перепады — бог весть. Максим предполагал, что строительство вели с разных концов, и — не сошлось. Как бы то ни было, ни лифтов, ни эскалаторов в таких местах не сооружали. А высота ступеней — от метра до полутора. Для людей, весящих вшестеро меньше, чем на Земле, — ничего особенного. Несильно оттолкнулся ногой — и вспорхнул. Максим, с его утяжелениями, так не мог. Вниз еще куда ни шло, а вот вверх… Делать нечего: снимаешь жилет, кладешь его на ступеньку, вскарабкиваешься, снова надеваешь…
Еще — аппетит пропал совершенно. Пищу в себя просто впихивал через силу, по обязанности. Алкоголь, правда, шел неплохо, даже смягчал тошноту. Зато курить стало почти невозможно — сразу выворачивало.
Ну, и с сексом обстояло неважно. Какой уж секс, когда все время к горлу подступает… Да не содержимое желудка подступает, а сам желудок. С кишками вместе. Так, расстройство души, а не секс.
Когда Румянцев, после длинной серии неудач, пришел к идее, что наилучшие условия для экспериментов — не в столичной лаборатории и даже не на Памире, где они провели почти полгода, а именно здесь, на Луне, Наташа шепнула Максиму: «Гравитация вшестеро ниже… Представляешь, как нам будет по ночам…» Вот тебе и по ночам. Наташа, разумеется, и тени разочарования не выказывала. Да, казалось, и не испытывала — скорее, страдала вместе с Максимом, пыталась как бы взять часть его мучений на себя.
Однажды, правда, пошутила по поводу этих страданий: «У тебя, — сказала, — токсический синдром, словно у беременной». Максиму-то шутка как раз понравилась, показалась — при их обстоятельствах — тонкой и пикантной, а Наташа страшно смутилась и — Максим ясно видел — долго терзалась угрызениями совести.
Теперь Максим, нацепив свои вериги, стоял у расшторенного окна и старался проникнуться воистину неземной красотой ландшафта под невероятно густо усыпанным звездами небом.
Наташа спала в соседней комнате — наверняка спала. По времени базы, совпадавшему со временем пулковского меридиана, еще и шести утра не было.
Следовало чем-то себя занять. Максим сел к рабочему столу, включил терминал, запустил программу «Тексты», открыл свой дневник.
Вести дневник его заставил Румянцев — с первого дня в Петербурге. «Жаль, Максим, — говорил он, — что в Верхней Мещоре ты ничего не записывал. Роман Натальи Васильевны это другое, это литература, да он и не о том, в конце концов. А уж ко мне в лапы угодил — изволь все фиксировать. Все, каждое впечатление, каким бы мимолетным и несущественным оно тебе не казалось! Каждое отклонение самочувствия! Каждое изменение настроения духа! Не знаем мы пока, что пустяк, а что нет, понимаешь?» Максим тогда огрызнулся: «Прыщик вскочит — тоже записывать?»
«Прыщик, — твердо ответил Румянцев, — тоже записывай. Депрессия, не приведи Господь, — записывай. Необычный эмоциональный подъем — записывай. Я к тебе Федора приставлю для проверки, у него не забалуешь. Читать не будет, нет, и я не буду. Только если сам позволишь».
Устинов, помнится, кровожадно ухмыльнулся, а Наташа спокойно пообещала Румянцеву, что тоже проследит.
И Максим втянулся. Правда, уже в Петербурге количество необычного, подлежащего записи, стало нарастать. На Памире оно зашкалило. А уж тут необычным казалось просто все. Так что Максим все-таки выбирал самое, с его точки зрения, существенное.
Он установил дневник на самое начало.
«Петербург, 9 мая 1987 года. Нет, уже 10-е. Первый час ночи.
Дома вчера был День Победы. А здесь — погрузились мы в автомобиль и за пять часов домчали до столицы. Мы — это мы с Наташей и Устинов. Правил в основном Федор. Мне почему-то садиться за руль не хотелось, хотя вообще люблю. (Коля, это важный пустяк?)
Через пригороды проезжали — как всегда, дух захватывало! Я себе Нью-Йорк таким представлял, там, дома. Небоскребы, галереи между ними, развязки многоуровневые, фантастические. А при въезде в город — Петр. Который Первый, он же Великий. Ну, тут — маленький такой, даже трогательный. Остановились ноги размять, заодно и посмотреть. Наташа говорила, во время конкурса (к 300-летию со дня рождения) главная борьба шла между этим памятником и чудовищных размеров монументом, выше любого небоскреба. По слухам, император вмешался, хотя и негласно. А то бы стоял тут монстр из кошмаров.
У Румянцева все очень радушны. Апартаменты весьма уютны, даже роскошны, но все равно уже скучаю по Верхней Мещоре. И Наташа, кажется, скучает. А Устинову хоть бы что. Перекати-поле. Впрочем, справедливости ради, жену с детьми ждет недели через две. Прежде, говорит, обустроиться необходимо. Серьезный товарищ.
После ужина перешли в библиотеку, выпили за нашу Победу. Наташа, умничка, это как свое воспринимает. Мужики, впрочем, тоже молодцы, особенно Федя.
Потом Румянцев вкратце изложил результаты своих теоретических изысканий и рассказал о плане экспериментов. По его словам, труднее всего оказалось убедить высокое начальство включить мою тему в проект, которому отдано чуть ли не десять лет. И добиться признания за этой темой наиважнейшего ранга. Пришлось раскрыть мою историю премьер-министру (ну, да я, помнится, не возражал, даже польщен был, хе-хе — Коля, это тоже, несомненно, существенный пустяк!)
Из теоретической части понял не все. Мозгов не хватило. Но главное вроде бы понял. Во-первых, мой организм, ударенный той молнией, приобрел некий набор кодов (?), благодаря которому я в принципе могу «прокалывать межпространство и сращивать кромки прокола». То есть какие-то из этих кодов у меня уже были, а молния дополнила набор до джентльменского. Или инициировала скрытые. Не больно-то понятно, да и ладно.
Во-вторых, теория дает два варианта, А и Б. По варианту А «прокалывающий» объект исчезает оттуда, где он был, и появляется в другом пространстве. В оригинале, так сказать. По варианту Б в другое пространство проникает копия. А оригинал разрушается.
Причем который из вариантов имеет место быть в природе — это пока неизвестно. Но либо один, либо другой. А какой — теория тут принципиально бессильна, необходим эксперимент.
Выходит, не исключено, что я копия. А оригинал — там, дома — «разрушен». Господи…
В общем, предстоит измерить меня вдоль и поперек, в том числе подвергая всевозможным внешним воздействиям. Кислотами травить и в щелочах мыть будут (шутка).
Потом попытаются смоделировать эту мою персональную систему кодов (?), загрузить ее в неживой объект (какой?) и осуществить «прокол», воздействуя на этот самый объект мощными потоками энергии.
Потом в живые объекты станут загружать. В мышей, что ли? В собак? Белка и Стрелка?
А там, глядишь, и меня в «прокол» запустить попробуют. В зависимости от, как выразился наш гений.
Что-то я, видно, устал. Пытаюсь разобраться, каково быть копией, но мысли разбегаются.
Все, завтра воскресенье, Наташа в Спас-на-Крови собирается, потом погуляем. Завтра вечером и продолжу. А в понедельник с утра работать начнем.
P. S. Вниманию потомков! Румянцев меня цинично изнасиловал! Сам бы я в жизни не стал вести никакого дневника! Причем изнасилование было групповое: участвовали также грубый дядька Устинов и коварная дама Извекова-Туровская».
Максим вздохнул. Эким я тогда живчиком порхал. Конечно, не мутило поминутно…
Он сунул в рот мятный леденец, встал, подошел к окну. До чего же курить хочется…
Слегка боднул сверхпрочное стекло, потом уткнулся в него лбом. Закрыл глаза, вспомнил тот понедельник. Необычным он получился.
12. Понедельник, 11 мая 1987
В воскресенье погуляли, даже в театр сходили. Балет, труппа Ролана Пети. Наташа прямо-таки сияла от удовольствия, а Максиму этот авангард что-то совсем не понравился. Еще и гомосексуальные мотивы… Наташа, правда, на смех его подняла, но… нет, не для него это.