Кортни. 1-13 (СИ)

— Назад в управление, — распорядился он.
Сержант вел машину быстро и умело; Рамон расслабился и принялся разглядывать московские улицы, разворачивающиеся перед черным сверкающим капотом его «Чайки».
Рамон любил Москву. Ему нравились широкие проспекты, проложенные при Иосифе Сталине после Великой Отечественной войны. Нравились чистые классические линии некоторых зданий и тот поразительный контраст, который возникал между ними и постройками в стиле рококо, а также небоскребами, воздвигнутыми Сталиным и увенчанными красными звездами. Вообще гигантизм, столь свойственный всему советскому, всегда пленял его воображение. Они проносились мимо массивных фигур мужчин и женщин, марширующих вперед сомкнутыми рядами, размахивающих автоматами, серпами и молотами, высоко вздымающих красные знамена и пятиконечные звезды.
И при этом никакой коммерческой рекламы, никаких назойливых увещеваний пить кока-колу, курить «Мальборо», вкладывать деньги в «Пруденшиал Иншурэнс» или читать «Сан». Этим советские города разительно отличались от алчного и беспринципного капиталистического Запада. Района до глубины души возмущало то, как в людях стимулируются самые низменные и ничтожные потребности, как производственный потенциал нации расходуется на изготовление подобных никому не нужных вещей, как главным жертвуют в угоду пустякам.
Сидя на заднем сиденье «Чайки», он смотрел на советских людей и чувствовал, как его переполняет глубокое и вполне естественное удовлетворение. Вот народ, который отлично организован и дисциплинирован, все усилия которого направлены на благо государства, ради общего дела, а не личных интересов. Он с удовольствием разглядывал этих людей, послушных и терпеливых, толпящихся на автобусных остановках, стоящих в очередях за продуктами и при этом умудряющихся сохранять спокойствие и порядок.
Мысленно он сравнивал их с американцами. Америка, капризная, легкомысленная страна, где люди постоянно борются друг с другом; где алчность считается высшей добродетелью; где терпение и сдержанность считают наихудшими пороками. Была ли за всю историю человечества другая такая нация, которая до такой степени извратила бы идею демократии и превратила свободу и права отдельной личности в тиранию для всего общества? Была ли другая такая нация, которая так прославляла бы собственных преступников, — Бонни и Клайда, Аль Кашне, Билли Кида, мафию, чернокожих королей наркобизнеса? Разве советское или какое-либо другое разумное правительство стало бы мешать и связывать руки собственным вооруженным силам, предавая гласности всю их деятельность и публично обсуждая их бюджет?
«Чайка» затормозила у светофора. Она была единственной машиной на всей этой широкой центральной улице, не считая двух пассажирских автобусов. В то время как каждый американец разъезжал на собственном автомобиле, здесь, в России, общество не позволяло себе подобной бездумной расточительности. Рамон смотрел, как пешеходы организованным потоком переходят улицу перед его машиной. Их лица были красивы и одухотворены, их выражение сдержанно и спокойно. Их одежда не имела ничего общего с той разнузданной эксцентричностью, что царила на улицах любого американского города. Преобладала военная форма, мужчины и женщины были одеты скромно и неброско.
По сравнению с этими образованными и начитанными людьми американцы выглядели безграмотными болванами. Здесь даже крестьяне, работающие в поле, могли наизусть процитировать Пушкина. Произведения классиков были самым ходовым товаром на здешнем черном книжном рынке. В любой день посетив кладбище при монастыре Александра Невского в Ленинграде, можно было увидеть огромные букеты свежих цветов на могилах Достоевского и Чайковского; их приносили обычные рядовые граждане. Напротив, половина выпускников американских средних школ, особенно негров, едва была в состоянии прочесть подписи под рисунками в комиксах о Бэтмене.
Вот они, плоды почти шестидесяти лет жизни при социализме. Структурированное, тонко организованное общество, скрытое от посторонних глаз и тщательно охраняющее свои секреты. Рамон часто сравнивал его с куклой-матрешкой, продававшейся в магазинах для иностранных туристов «Березка», этими искусно вырезанными из дерева фигурками, вставляющимися одна в другую так, чтобы внешняя оболочка скрывала и защищала драгоценную сердцевину.
 
Даже советская экономика была обманчивой для западного наблюдателя. Американцы видели очереди за продуктами, отсутствие многих потребительских товаров в огромных универмагах вроде ГУМа и по своей наивности и простоте душевной принимали это за признаки несостоятельности системы или, по крайней мере, ее старения. Но при этом скрытой от них оставалась внутренняя экономика, работающая на советскую военную машину. А это была огромная, мощная и высокоэффективная структура, не только не уступающая своему капиталистическому американскому аналогу, но и намного превосходившая его.
Рамон усмехнулся, вспомнив историю об американском астронавте, который, скрючившись в кабине своего корабля в ожидании старта, в ответ на вопрос наземной службы управления, как он себя чувствует, заявил: «А как бы вы себя чувствовали, сидя верхом на детище тысячи аутсайдеров, согласившихся взяться за правительственные заказы?» В советской военной промышленности аутсайдеров не было. Там были только самые лучшие.
Точно так же в высших эшелонах советских военных специалистов не было отсеянных из общедоступных профессиональных училищ или уволенных из IBM или «Дженерал Моторс». Там тоже были только лучшие. И Рамон знал, что он один из них, один из самых лучших.
Он выпрямился на сиденье; «Чайка» въехала на площадь Дзержинского, миновала памятник герою революции, основателю службы государственной безопасности, гордо возвышавшийся на своем постаменте, и остановилась на небольшом холме у изящного, но внушительного здания «Лубянки».
Водитель припарковал машину в узкой боковой улочке за штаб-квартирой КГБ рядом с машинами других сотрудников на месте, отведенном для офицеров подобного ранга. Рамон подождал, пока он откроет ему дверцу, перешел через дорогу к заднему подъезду и вошел в здание через массивные чугунные двери с металлической решеткой.
На проходной перед ним стояли еще два сотрудника КГБ. Ему пришлось дожидаться своей очереди. Капитан, дежуривший в бюро пропусков, был методичен и придирчив. Он трижды, как полагалось по инструкции, сличил внешность Района с фотографией на его удостоверении, прежде чем разрешить ему расписаться в журнале.
Рамон поднялся на второй этаж в старинном лифте из гравированного стекла и полированной бронзы. Лифт и люстры сохранились еще с дореволюционных времен, когда в этом здании размещалось иностранное посольство.
Он вошел в свой кабинет, секретарша встала из-за стола и поприветствовала его, подождав, пока Рамон снимет шинель и повесит ее на вешалку у двери.
— Доброе утро, товарищ полковник. — Заметил, что она с вечера завила волосы горячими щипчиками, и теперь они все были в мелких упругих кудряшках. Ему больше нравилось, когда она их распускала, и они мягкими волнами падали ей на плечи. Глаза Катерины, миндалевидные, прикрытые длинными ресницами, были явно унаследованы от какого-то давнего татарского предка. Ей двадцать четыре года; вдова военного летчика-испытателя, погибшего при испытаниях нового истребителя МиГ-27.
Катерина указала на картонную коробку, стоявшую на углу ее стола.
— Что мне с этим делать, товарищ полковник?
Подняла крышку, и Рамон окинул взглядом содержимое. Здесь было все, что осталось после генерала Сисеро. Она выгребла все это из ящиков стола, который отныне принадлежал одному Рамону.
За исключением позолоченной шариковой авторучки «Паркер» и кожаного бумажника, здесь не было никаких личных вещей. Рамон взял бумажник и открыл его. В отделениях лежало с дюжину фотографий. На каждой из них Джо Сисеро позировал рядом с каким-нибудь известным африканским деятелем: Ньерерой, Каундой, Нкрумой.
Он бросил бумажник обратно в коробку; при этом его рука коснулась мягких бледных пальцев Катерины. Та еле заметно задрожала; уловил ее порывистый вздох.