Кортни. 1-13 (СИ)

— Ты восхитителен, — прошептала она. — Меня ноги не держат. Тебе придется нести меня обратно к машине на руках.
Они так долго пробыли у заводи, что солнце уже коснулось горных вершин, превратив их снега в расплавленное золото, когда, наконец, увидели перед собой замок.
Он не был столь величественным и огромным, как Изабелла его себе представляла. Просто довольно мрачное темное здание, возвышавшееся на горном склоне над беспорядочно разбросанными черепичными крышами деревенских домов. Когда подошли поближе, Изабелла заметила, что часть парапета отвалилась и земля вокруг замка заброшена и заросла сорной травой.
— А кому он теперь принадлежит? — спросила она.
— Государству, — пожал плечами Рамон. — Несколько лет назад шли разговоры о том, чтобы превратить его в отель для туристов, но из этого ничего не вышло.
В замке был старик сторож, который помнил еще семью Района, и он провел их по комнатам первого этажа. Они были пусты; вся мебель была в свое время распродана, чтобы рассчитаться с семейными долгами; на канделябрах лежал густой слой пыли и паутины. Стены гостиной в пятнах от дождевой воды, проникавшей через прохудившуюся крышу.
— Так грустно видеть заброшенным и запущенным то, что когда-то было таким прекрасным, — прошептала Изабелла. — А тебе разве не грустно?
— Хочешь уйти?
— Да, сегодня мне не хочется грустить.
Когда они спускались по узенькой тропинке в деревню, краски заката на горных вершинах были столь великолепны, что к Изабелле вернулось ее прежнее приподнятое настроение.
Хозяин деревенской гостиницы сразу же узнал по имени своего знатного посетителя. Он велел двум дочерям сменить белье в передней комнате и отправил жену на кухню готовить на обед одно из коронных андалузских блюд: «кокидо Мадрилено» и «кабелло де анжел», рагу из цыплят с маленькими пряными колбасками и лапшу, такую тонкую, что она вполне заслуживала свое название — «волосы ангела».
— В Испании шерри — народный напиток, — объяснил Рамон, наполняя бокал. Здесь, в горах, было довольно прохладно, в кирпичном камине вовсю пылал огонь, и его отсвет падал ему на лицо; при таком освещении его черты казались еще прекраснее.
У меня такое впечатление, что мы все время занимаемся одной из трех вещей, — Изабелла пристально разглядывала золотистое вино в своем бокале, — мы едим, пьем или… — Она пригубила вино.
— Ты жалуешься?
— Скорее, упиваюсь. — Лукаво взглянула на него. — Давайте, сеньор, ешьте ваше «кокидо» и пейте ваше шерри, сегодня ночью вам понадобятся силы.
Изабелла проснулась, когда солнечный свет потоком лился в комнату через распахнутое окно, и на мгновение похолодела при мысли о том, что он снова исчез. Но нет, он был здесь, рядом с ней, на широкой теплой кровати, и смотрел на нее все с тем же непроницаемым, загадочным выражением на лице. И вновь холодок сомнения пробежал внутри, но когда она, почти что с робостью, дотронулась до него, то обнаружила, что его орудие уже ожидает в полной боевой готовности.
— Боже мой! — прошептала с восторгом. — Ты фантастический мужчина! — Никто никогда ее не хотел так, как он. С ним она ощущала себя самой желанной женщиной во всей вселенной.
Хозяин гостиницы накрыл для них стол во внутреннем дворике; на завтрак был лиловый инжир и козий сыр. Они сидели под вьющимися виноградными лозами, и Изабелла очищала инжир своими длинными лакированными ногтями и клала сочные круглые ягоды Рамону в рот. До сих пор единственным человеком, для которого она это делала, был отец.
Когда одна из хозяйских дочерей принесла дымящийся кофейник, Рамон извинился и поднялся в спальню. Через маленькое окно в ванной он видел Изабеллу, сидевшую внизу во дворе, слышал ее голос и смех, когда она пыталась изъясняться на своем еще весьма несовершенном испанском.
Сегодня утром опять проглотила противозачаточную таблетку, когда они вместе стояли у раковины. Она превратила это в какой-то дурацкий ритуал, чокаясь с ним стаканом с водой. «Чтобы еще много раз повторить то же самое». Тем не менее, пачка оставшихся таблеток, которая утром лежала на полочке над умывальником, куда-то исчезла.
 
Он вернулся в спальню. Кровать занимала почти всю комнату, их багаж был втиснут в занавешенную нишу у самой двери. Большая мягкая кожаная сумка Изабеллы валялась на одном из чемоданов.
На минуту замер, прислушиваясь; ее голос слабо доносился через открытое окно. Отнес сумку на кровать и стал быстро распаковывать, раскладывая содержимое в строгом порядке, чтобы затем положить все обратно точно так, как было прежде. В то первое утро на его кенсингтонской квартире, когда она еще спала, он обыскал ее усеянную блестками сумочку и запомнил название противозачаточных таблеток. Потом проконсультировался на этот счет у посольского врача.
«Если женщина перестанет их принимать до десятого дня цикла, восприимчивость к мужской сперме почти наверняка резко повысится, соответственно, повысятся и ее шансы забеременеть во время овуляции», — заверил тот Района.
Он нашел тоненькую пачку таблеток в одном из отделений черного кошелька из крокодиловой кожи, который лежал на самом дне сумки. Рамон еще раз прислушался. Не услышал голосов во дворе и бросился к окну. Изабелла по-прежнему сидела за столом; теперь все ее внимание было занято черным хозяйским котом, который с гордым видом устроился на коленях и милостиво дозволял щекотать его за ушами.
Рамон отошел от окна. В специальных ячейках упаковки, помеченных датами, не было семи таблеток. Из потаенного кармана Рамон вынул точно такую же упаковку ованона, которой его снабдил посольский врач. Вытащил таблетки из первых семи ячеек и бросил их в унитаз. Затем положил обе упаковки рядом и сравнил их. Теперь они были абсолютно идентичны, если не считать того, что во второй находились всего-навсего таблетки аспирина, искусно обработанные, так что их невозможно было отличить от противозачаточных.
Он положил пачку бесполезных таблеток в кошелек Изабеллы и вернул сумку на прежнее место. Затем засунул настоящую упаковку в карман и спустил воду в унитазе; убедившись, что все семь таблеток отправились по назначению, тщательно вымыл руки и спустился по узкой лестнице во двор, где его ждала Изабелла.
  
* * *
 
Когда они добрались до Гранады, Рамон повел ее на корриду; им невероятно повезло: в тот день на арене выступал сам Эль Кордобес.
Если бы отец Района не был в свое время покровителем самого знаменитого из всех матадоров, когда тот ходил еще в начинающих, разумеется, не удалось бы достать билеты на его выступление без предварительного заказа. А так в то утро им доставили два билета прямо в гостиницу. Их не только усадили у самой арены, справа от президентской ложи, но даже пригласили за кулисы наблюдать за тем, как Эль Кордобес одевается перед корридой.
Конечно, Изабелла читала «Смерть после полудня» Хемингуэя и понимала, какую высокую честь им оказали. Тем не менее, для нее оказались неожиданными то глубочайшее уважение, с каким Рамон приветствовал Мануэля Бенитеса по прозвищу «Эль Кордобес», а также торжественность самого ритуала одевания, напоминавшего какую-то религиозную церемонию.
— Чтобы понимать корриду, нужно родиться испанцем, — сказал ей Рамон, когда они заняли отведенные места; и в самом деле, она впервые видела его столь возбужденным. Его увлеченность происходящим была настолько сильна и заразительна, что она невольно ощутила такое же волнение.
От звука труб, возвестивших начало парада-алле, по ее спине пробежали мурашки; зрелище было поистине великолепным: лошади, костюмы, украшенные серебром, золотом, мелким жемчугом, матадоры, важно вышагивающие в своих коротких вышитых камзолах и плотно облегающих штанах, которые вызывающе обрисовывали их ягодицы и мошонки. Даже коралловые, розовые, алые оттенки развевающихся атласных плащей полностью соответствовали цвету влажной, поблескивающей женской плоти в ее самых сокровенных местах, как бы подчеркивая глубоко сексуальный характер того возбуждения, что охватило многоярусную зрительскую толпу.