Кортни. 1-13 (СИ)

— Дай! — выкрикнул американец, и его по-техасски гнусавый голос прозвучал, как удар молота о наковальню, в мертвой тишине, воцарившейся вокруг.
— Промажь! — прошептала Изабелла. — Ну, пожалуйста!
Прошла секунда, другая, ничего не происходило. Затем крышки двух корзин под номерами два и пять, то есть второй слева и крайней справа от американца, с треском распахнулась, и обе птицы, подброшенные струей сжатого воздуха, который подавался из отверстий в дне корзин, мгновенно взмыли ввысь.
Второй номер устремился прямо от стрелка, летя низко над землей и очень быстро. Американец отработанным движением вскинул дробовик и выстрелил в то самое мгновение, когда приклад коснулся плеча. Голубь успел пролететь всего пять ярдов, прежде чем заряд дроби настиг его. Крылья замерли на полувзмахе, он умер еще в воздухе, упал посредине зачетной зоны и остался лежать маленькой кучкой перьев на ярком зеленом дерне, ни разу не пошевелившись.
Американец тут же повернулся ко второй птице. Первоначально та бросилась вправо от него, сверкая оперением, как полоска начищенной бронзы, но при звуке первого выстрела она вдруг так резко повернула обратно в сторону стрелка, что тот не успел вовремя изменить прицел. Заряд прошел чуть левее, но всего на какой-то дюйм. Вместо того, чтобы поразить голову и корпус птицы, дробь, щедро набитая в ствол, напрочь оторвала ей правое крыло, и страшно изувеченная фигурка закувыркалась в воздухе, оставляя за собой след из оторванных перьев.
Она упала всего в каком-то футе от границы зачетной зоны с внутренней стороны низкой белой стены; зрители на трибуне издали один протяжный вздох. Но тут птица, отчаянно размахивая своим уцелевшим крылом, каким-то невероятным образом умудрилась подняться на ноги. Она заковыляла к стене, ее ставшее бесполезным крыло впустую молотило воздух, вздувшееся горло издавало агонизирующие каркающие звуки. Зрители разом охнули и вскочили на ноги; в самом центре площадки американец застыл как вкопанный, все еще прижимая к плечу разряженный дробовик. Он имел право только на два выстрела. Если бы сейчас он перезарядил ружье и добил птицу третьим выстрелом, то был бы немедленно дисквалифицирован и о призовых деньгах пришлось бы позабыть.
Голубь достиг преграды и подпрыгнул, пытаясь перебраться через нее. Он ударился грудью о дерево всего в дюйме от вершины стены и свалился вниз, оставив на белой краске яркие рубиновые капли крови.
Половина зрителей завопила: «Умри!» — а те, кто ставил против американца, столь же дружно закричали: «Давай! Давай, птичка! Вперед!»
Голубь собрал последние силы и прыгнул еще раз. На этот раз приземлился прямо на вершину стены и, вцепившись в нее, стал раскачиваться взад-вперед, пытаясь удержать равновесие.
Изабелла тоже вскочила на ноги, и ее голос слился со всеобщим ревом.
— Ну, прыгай же! — умоляла она. — Ну, не умирай, ну, пожалуйста, голубок, прошу тебя! Ну, еще немножко!
Вдруг тело умирающей птицы забилось в конвульсиях, ее головка запрокинулась назад, она упала со стены и замерла без движения на зеленом газоне. Она была мертва.
— Спасибо тебе! — выдохнула Изабелла и в изнеможении рухнула обратно в кресло.
Голубь упал вперед и умер уже за пределами зачетной зоны; громкоговорители объявили приговор, произнеся по-испански фразы, которые Изабелла так хорошо выучила за эти два дня.
— Одно попадание. Один промах.
— Мое сердце не выдержит подобного напряжения. — Изабелла театрально заломила руки; Рамон улыбнулся ей холодными зелеными глазами.
— Да ты посмотри на себя! — крикнула она в сердцах. — Ну просто какой-то кусок льда! Ты вообще когда-нибудь что-нибудь чувствуешь?
— Только с тобой в постели, — шепнул он ей на ухо, и прежде чем она нашлась, что ответить, громкоговорители прервали их беседу.
— Вызывается следующий участник! Номер сто десятый!
Рамон поднялся на ноги; все время, пока он надевал и поправлял наушники, его лицо сохраняло все то же холодное, слегка отсутствующее выражение. Он приучил Изабеллу не желать ему удачи, так что она не произнесла ни слова, когда он направился к длинному стеллажу у самого входа на стенд, где оставалось одно-единственное ружье. Он взял его, переломил, повесил на согнутую в локте руку и вышел из-под навеса на яркое иберийское солнце.
 
Он казался Изабелле таким прекрасным и романтичным. Его волосы сверкали в золотистых солнечных лучах; охотничья безрукавка с замшевыми наплечниками идеально облегала стройный торс так, что на ней не оставалось ни единой складки или сборки, за которую мог бы зацепиться приклад дробовика в тот момент, когда он вскидывал его к плечу.
Оказавшись на стенде, он зарядил оба ствола, нижний и верхний, своей «пераззи» 12-го калибра и захлопнул казенник. Только тогда он оглянулся через плечо на Изабеллу, как он это делал перед каждой стрельбой на протяжении этих двух дней. Она ждала этого момента, и теперь вскинула вверх обе руки, крепко сжав пальцы, и показала ему стиснутые кулаки.
Рамон отвернулся и замер на месте. В который раз он напомнил ей африканскую кошку; именно так замирает леопард, сосредоточиваясь на своей жертве. Он не наклонялся вперед, как американец; напротив, он стоял, выпрямившись во весь рост, стройный и грациозный, и затем тихо произнес:
— Дай!
Обе птицы с шумным трепетанием крыльев вырвались из своих корзин, и Рамон вскинул ружье таким элегантным и в то же время экономным движением, что, казалось, он никуда не торопится.
Будучи в Мексике со своим кузеном Фиделем Кастро, он обеспечивал большую часть поступлений в казну зарождавшейся освободительной армии с помощью своего дробовика, участвуя в «голубиных» турнирах в Гвадалахаре. Так что он тоже был истинным профессионалом, с великолепным глазомером и всеми необходимыми для этого дела навыками.
Первая птица полетела прямо от него; сверкая зелеными крыльями, она на полной скорости неслась к стене, и ему пришлось начать с нее. Он чисто срезал ее зарядом дроби номер шесть из туго набитого нижнего ствола, и перья закружились в воздухе, будто разлетевшись из вспоротой подушки.
Сделав изящный танцевальный пируэт, он повернулся ко второй птице. Этот голубь был испытанным ветераном; в него уже стреляли раз десять, и он научился держаться ближе к земле. Служащий клуба вырвал несколько перьев из его хвоста, причем с одной стороны, так что несмотря на то, что он мчался со скоростью шестьдесят миль в час, его все время заносило и раскачивало, как лодку во время шторма.
Вместо того, чтобы лететь к стене, он устремился прямо на Рамона, сократив расстояние между ними до десяти футов и, таким образом, многократно усложнив ему задачу.
В его распоряжении оставались сотые доли секунды, голубь молнией летел прямо в лицо. Хуже того, крайне малое расстояние до цели не давало дроби как следует разлететься. Это было все равно, что стрелять одной дробинкой, и малейшее отклонение означало неизбежный промах.
Рамон поразил голубя точно в голову полным зарядом дроби практически в упор, и птица распалась на куски. Части ее тела разлетелись в разные стороны в вихре окровавленных перьев, и лишь оба крыла остались нетронутыми. Они, каждое по отдельности, мягко спланировали и приземлились к ногам Рамона.
Изабелла с диким воплем вскочила на ноги и одним прыжком перемахнула через барьер. Не обращая внимания на администратора, что-то строго выговаривавшего ей по-испански, она в нарушение всех установленных правил бросилась к Рамону и повисла у него на шее, болтая длинными ногами в джинсах.
Напряжение, висевшее над всеми зрителями во время этого захватывающего поединка, требовало разрядки. И теперь все дружно рассмеялись и зааплодировали, глядя на Рамона и Изабеллу, которые обнимались в самом центре стрельбища. Да, это была великолепная пара, оба прямо-таки до невозможности красивые, высокие, атлетичные, излучающие здоровье и юношеский пыл, и их спонтанный порыв не оставил равнодушным никого из присутствующих.
  
* * *
 
Они въехали в город на «мерседесе», взятом напрокат Изабеллой в аэропорту. Рамон открыл счет в «Банко де Эспана» на центральной площади и перевел на него выигранные деньги.