Кортни. 1-13 (СИ)

Шон медленно потянулся к штык-ножу, висевшему на поясе, и точно так же непринужденно Альфонсо положил руку на рукоять «Токарева», торчащего у него за поясом. Они уставились друг на друга.
— Шон, что происходит? — встревожено спросила Клодия. — Что все это значит?
Она не понимала, о чем идет речь, поскольку говорили на шанганском. Но напряжение было слишком ощутимо.
— Он отказывается помогать мне нести Джоба, — объяснил Шон.
— Но ты же не можешь нести его один, правда? — так же встревоженно сказала она. — Альфонсо поможет…
— …или я убью его, — закончил Шон по-шангански, на что Альфонсо только громко рассмеялся.
Он встал, отряхнулся, повернулся спиной к Шону, взял рацию, АКМ Шона и большую часть фляг с водой.
— Я понесу это, — усмехнулся он и шутливо покачал головой. — А ты неси матабела.
И он заковылял на юг, в соответствии с их маршрутом.
Шон убрал руку с пояса и взглянул в сторону Джоба. Тот безмолвно наблюдал за происходящим, лежа на травянистой подстилке.
— Если ты попробуешь высказать то, что думаешь, я разворочу твой черный зад, — проворчал он.
— А я ничего и не говорю, — попытался улыбнуться Джоб, но вместо улыбки у него получилась кривая болезненная гримаса.
— Вот и хорошо, — мрачно сказал Шон и принялся поднимать с земли импровизированное сиденье.
— Клодия, помоги.
Они поставили Джоба на ноги, обвязали ему вокруг пояса нейлоновые ремни, затем пропустили их между ног, наподобие парашютных лямок, и Шон закинул ременные петли себе на плечи. Затем он прихватил Джоба одной рукой за пояс.
— Еще одна река, осталось пересечь всего-то одну речку, — прохрипел он и улыбнулся Джобу.
Они двинулись вперед. Хотя теперь ноги Джоба доставали до земли и он пытался по возможности хоть как-то помочь, в основном он висел на ремнях, навалившись на плечо Шона. Они оказались связанными вместе, как лошади в одной упряжке.
Пройдя первые сто шагов, они установили своеобразный ритм, но все равно их продвижение было ужасно медленным и болезненным. Они даже не задумывались о том, чтобы не оставлять за собой следы, так как Шон просто выбирал прямой и наиболее явный путь. Они оставляли за собой явный след, который, как жилки на засохшем листике, образовывали на африканской степи замысловатый лабиринт.
За ними шла Клодия, нагруженная медикаментами, оставшимися бутылями с водой, и все же она несла с собой еще и веник, которым пыталась заметать из следы. Ее усилия еще могли обмануть случайного человека, но следопыт ФРЕЛИМО проследует за ними, как будто они движутся по шоссе M1. Вряд ли стоило тратить на это силы, но Шон решил не разочаровывать ее, он прекрасно знал, как важно для нее чувствовать, что она несет свою часть груза да еще и дополнительно прилагает усилия к их общему спасению.
Шон замерил скорость их передвижения, подсчитывая шаги по секундной стрелке, и пришел к выводу, что теперь они делают менее мили в час, восемь миль в день, и это все, на что они могли надеяться. Он попробовал разделить триста на полученное число, но оставил это занятие еще до того, как получил окончательный удручающий ответ.
И Альфонсо, и Матату исчезли из виду, скрывшись в лежащем впереди редком лесочке, и Шон снова поглядел на часы. Они шли всего тридцать минут, но силы уже были на исходе. Джоб казался куда тяжелее, лямки глубоко врезались в плечи. Кроме того, Джоб волочил ноги и спотыкался на каждой неровности.
— Переходим на получасовые броски, — сказал ему Шон. — У нас пять минут передышки.
Когда Шон посадил его, прислонив спиной к стволу дерева, Джоб откинул голову, прижав ее к шершавой коре, и закрыл глаза. Он дышал со всхлипом, а по щекам у него струились ручейки пота. Его капельки были похожи на маленькие черные жемчужины.
Шон превратил пять минут в десять, после чего бодро объявил:
— Подъем, солдат! Давай-ка разомнем ноги.
Снова поднять Джоба на ноги оказалось пыткой для обоих, и Шон понял, что, проявляя милосердие к Джобу, позволил ему отдыхать слишком долго. Рана начала подсыхать.
 
Следующие тридцать минут тянулись настолько долго, что Шон даже подумал, не встали ли у него часы. Чтобы успокоить себя, ему пришлось посмотреть на движение секундной стрелки.
Когда наконец он усадил Джоба, тот, морщась, сказал:
— Извини, Шон, у меня судороги. В левой икре.
Шон присел перед ним на корточки и начал растирать измученные мышцы ног Джоба. Продолжая массаж, он спокойно сказал Клодии:
— Там в медицинской сумке есть таблетки соли. В переднем кармашке.
Джоб проглотил таблетки, а Клодия держала у его губ флягу с водой. Сделав два глотка, он оттолкнул ее руку.
— Выпей еще, — настаивала Клодия, но Джоб отрицательно покачал головой.
— Не трать зря, — пробормотал он.
— Ну, как теперь? — спросил Шон и пару раз хлопнул по больной икре.
— Сойдет еще на несколько миль.
— Тогда пойдем, — сказал Шон, — а то рана опять засохнет.
Клодия была поражена, как эти двое могли идти в ночи всего лишь с пятиминутными перерывами и всего лишь с жалкими каплями воды.
«И так триста миль, — думала она. — Но это же попросту невозможно. Ни плоть, ни кровь такого не выдержат. Это убьет обоих».
Незадолго до рассвета из леса маленькой черной тенью вынырнул Матату и что-то прошептал Шону.
— Он нашел колодец милях в двух-трех впереди, — сказал Шон спутникам. — Как, Джоб, сможешь?
Взошло солнце, осветило макушки деревьев, и дневная жара начала набирать силу, как в разожженной топке. Когда Джоб окончательно ослаб и просто обвис на ремнях, навалившись всем весом на Шона, до колодца все еще оставалось около полумили.
Шон уложил приятеля на землю и сел рядом с ним. Он тоже был настолько обессилен, что несколько минут даже не мог говорить.
— Ну ладно, по крайней мере, ты выбрал неплохое местечко для отдыха, — поздравил он Джоба хриплым шепотом.
Густые заросли терновника должны были дать им укрытие на оставшуюся часть дня.
Они сделали из травы подстилку для Джоба и уложили его. Он находился в полубреду, его речь была бессвязной, язык заплетался, глаза постоянно затуманивались. Клодия попыталась покормить его, но Джоб просто отвернулся. Однако он с жадностью напился, когда Альфонсо и Матату принесли от колодца наполненные до краев фляги с водой. Утолив жажду, Джоб впал в забытье, и они стали пережидать дневную жару в терновнике.
Шон и Клодия лежали, обнявшись. Она уже так привыкла засыпать в его объятиях. Было ясно, что Шон дошел до предела своих возможностей. Она даже не представляла, что он может быть так вымотан, поскольку раньше думала, что его силы безграничны.
Когда вскоре после полудня она проснулась, он лежал рядом с ней, как мертвый, и она принялась с любовью, даже с какой-то жадностью изучать его лицо. Его отросшая борода начала виться, и она отыскала в этих зарослях два седых завитка. Лицо осунулось, на нем появились морщины, и оно обветрилось в тех местах, где она раньше не замечала. Она изучала эти приметы, как будто могла прочитать по ним, как она это делала когда-то на табличках с клинописью, историю его жизни.
«Господи, да я ведь люблю его, — подумала она, поражаясь глубине собственных чувств. Под лучами солнца его кожа приобрела цвет красного дерева, и все же на ней остался лоск, как на старой хорошей коже, отполированной бережным уходом. — Как папины сапоги для игры в поло».
Она улыбнулась этому сравнению, но оно в данном случае вполне подходило. Она видела, как ее отец с любовью пальцами смазывал эти сапоги жиром и полировал до матового блеска собственной ладонью.
— Сапоги! — прошептала она. — Какое подходящее для тебя сравнение, — сказала она спящему Шону и вспомнила, какими были гибкими и морщинистыми на коленях сапоги ее отца. Когда он вставал ногой в стремя, они казались почти шелковыми. — Морщинистые, как ты, мой старый сапожок.
Она улыбнулась и осторожно, чтобы не разбудить, прикоснулась губами к морщинкам у него на лбу.