Кортни. 1-13 (СИ)

Как только он оказался за пределами слышимости, Клодия спросила отца:
— А что значит «засветить»?
— Это значит, что на животное после наступления темноты направляют луч света и стреляют. Это противозаконно, это совершенно противозаконно.
— Вот мерзавец! — с яростью пробормотала она. Рикардо никак не отреагировал на ее слова и все так же спокойно продолжал:
— Он готов был ради меня поставить на карту свою карьеру. Это больше, чем кто-либо когда-либо для меня делал.
— Я горжусь, что ты отказал ему, папа, но все равно он — мерзавец.
— Ты просто не понимаешь, — ответил отец. — Наверное, и понять не сможешь. — Он встал и пошел прочь. Она тут же испытала укол вины. Ведь на самом деле она понимала. Она понимала, что это — его последний лев и что она лишает его последней радости. Она буквально разрывалась между любовью к отцу и желанием защитить удивительное животное, убийство которого противоречило ее представлениям о праве и справедливости.
«Легче всего поступать правильно, — подумалось ей. — Но люди так редко поступают правильно».
Поэтому на протяжении нескольких следующих дней они выслеживали старого льва, придерживаясь исключительно этичных приемов. Необходимо было обеспечить его и львиц свежей приманкой, поэтому Рикардо застрелил указанную ему Шоном буйволицу — еще одну бесплодную корову, а потом, два дня спустя, убогого быка со стертыми до пеньков рогами и торчащими из-под лысой, покрытой коростой грязи шкуры ребрами.
Ежедневно Шон либо перевешивал приманку на другое место, либо передвигал травяной скрадок, пытаясь найти место, где черногривый лев будет чувствовать себя достаточно уверенно и не побоится выйти на открытое место при свете дня. Вечер за вечером они сидели в скрадке и лишь через час после наступления темноты возвращались обратно в лагерь разочарованные и расстроенные. Когда же они приезжали к месту, где была подвешена приманка, на следующее утро, то обнаруживали, что лев ночью приходил и, как будто желая подразнить их, оставил на земле несколько волос из гривы и множество отпечатков лап, удалившись перед самым рассветом.
Яростно проклиная ушлого зверя, Шон сменил тактику. Он спустил остатки приманки пониже — так, чтобы львицы и львята могли легко дотянуться до мяса. Теперь приманка представляла собой в основном высохшую шкуру и обглоданные кости. В пятистах метрах от реки на дереве, стоящем посреди выросшей едва ли не в человеческий рост травы, он подвесил свежую тушу на такой высоте, чтобы до нее мог дотянуться только большой лев. Он рассчитывал, что лев, в отсутствие отвлекающих его львиц и львят соблазнится приманкой и появится в более ранний час.
А чтобы лев чувствовал себя в еще большей безопасности, он устроил скрадок на другом берегу сухого русла в развилке большого тикового дерева. Скрадок представлял собой деревянную платформу, располагающуюся в пятнадцати футах над землей. Оттуда им было прекрасно видно покрытое белым песком сухое русло.
Шон не стал убирать всю траву вокруг дерева с приманкой. Он хотел, чтобы лев мог чувствовать себя спокойно. Он всего-навсего проделал узкий, шириной с туловище льва, проход в траве для наблюдения.
— Если он появится, то тебе, Капо, придется дожидаться, пока он не встанет на задние лапы, чтобы дотянуться до приманки, — объяснял Шон, когда они забрались в укрытие около часа дня, чтобы караулить льва на протяжении всего долгого сонного дня.
Шон позволил Клодии прихватить с собой книжку в мягкой обложке — роман Карен Бликсен «Из Африки», чтобы ожидание не было для нее таким мучительным.
— Только предупреждаю, не вздумайте шелестеть страницами, — предостерег он.
Львицы и львята появились довольно рано. К этому времени они уже так привыкли кормиться от приманки, что выходили из зарослей без малейших колебаний. Сначала они приблизились к новой приманке посреди заросшей травой поляны и жадно обнюхали ее. Обе львицы попробовали было достать до нее, но туша висела слишком высоко.
Все последние несколько дней глаза молодой львицы болели и гноились от попавшего в них в результате выстрела Шона речного песка. Все эти дни по ее щекам катились слезы, а веки распухли и воспалились, но теперь они уже постепенно заживали и очищались, опухлость спадала и лишь в уголках глаз виднелись желтые комочки гноя.
 
Через некоторое время они оставили попытки добраться до туши и повели своих львят по речному берегу к старой зловонной приманке.
Из своего укрытия они слышали как в пятистах метрах от них прайд, рыча и ворча, разделывается с остатками туши, но через некоторое время эти звуки стихли. Очевидно, львицы наконец насытились и улеглись в тенечке отдохнуть.
За полчаса до захода солнца несильный, но горячий ветерок, дувший почти весь день, внезапно стих, и на вельд опустился характерный африканский вечер. Редкие, остававшиеся на деревьях с зимы сухие листья были неподвижны, на поляне на другом берегу не шевелилась ни единая травинка, и даже густые заросли папируса, окаймляющие берег, перестали, как обычно, кивать и пригибаться и как будто застыли, прислушиваясь к чему-то. Стояла такая тишина, что Клодия оторвалась от книги, а потом и вовсе осторожно закрыла ее и сидела, прислушиваясь к абсолютной тишине.
И в этот момент на другом берегу коротко подал голос какой-то зверек — тревожный звук, прозвучавший так отчетливо и громко, что Клодия невольно вздрогнула. И тут же почувствовала легкое прикосновение Шона к бедру — предупреждение — и услышала, как часто и тяжело дышит отец, будто он только что закончил долгий и трудный подъем.
Теперь тишина приобрела какой-то зловещий оттенок, как будто окружающий мир затаил дыхание. Затем она услышала, как отец делает негромкий выдох, и искоса взглянула на него. На лице у него застыло восторженное выражение, как у юноши, преклонившего колени перед святым причастием. Господи, подумала она, какой же он все-таки симпатичный. Если не считать серебрящихся висков, он выглядел куда моложе своих лет, такой загорелый, изящный и ловкий. Пока еще не было заметно никаких внешних признаков того, что его собственное тело предало его, уничтожая самое себя изнутри.
Его возбуждение было заразительно, и она почувствовала, как и ее кровь быстрее заструилась по жилам, подгоняемая учащенными ударами сердца. Клодия медленно повернула голову, чтобы проследить за взглядом отца. Он смотрел куда-то направо, на другой берег — туда, где деревья заканчивались и начиналась поляна.
Единственным живым существом там была серая, отдаленно напоминающая попугая птица, устроившаяся на верхушке куста. Шон как-то говорил ей, что это серый лури — знаменитая птица-отгонялка, которая своим пронзительным криком, спугивающим добычу, порой доводила охотников до отчаяния. Вот и сейчас она принялась орать «Уйди-уйди!». В то же время она изгибала голову, стараясь разглядеть что-то в высокой траве под кустом, на котором сидела.
— Он идет. Птица его видит, — прошептал Шон в каких-то нескольких дюймах от ее уха и Клодия принялась напряженно искать взглядом, сама не зная, что именно.
— Вон там, в траве, — снова шепнул Шон, и она наконец сумела заметить движение. Верхушки стеблей дрожали и наклонялись — едва заметное скрытное движение какого-то животного по поляне к берегу. А потом трава снова застыла в неподвижности. Все это очень напоминало движение большого лосося в неподвижном пруду — самого его не видно, и лишь на поверхности воды остается след его движения под водой.
Всякое движение прекратилось на долгие несколько минут.
— Он прислушивается и принюхивается, — пояснил Шон. Она никогда не думала, что он способен проявить такую эмоцию, как возбуждение, но сейчас почувствовала, насколько его шепот хрипл и сдавлен.
В траве снова стало заметно какое-то движение, и, судя по колышущимся стеблям, целью его было дерево с приманкой. Отец негромко перевел дыхание, и в то же мгновение Шон снова предостерегающе коснулся ее. Возможно, он и на сей раз собирался лишь коснуться ее бедра, но вместо этого его пальцы сомкнулись на нем.