Кортни. 1-13 (СИ)

Полковник Рикардо Монтерро, солдат, инженер, ученый, гурман, удачливый бизнесмен-мультимиллионер, атлет, бонвиван, покоритель женских сердец, спортсмен — все эти эпитеты вполне ему подходили, и все же ни один из них не мог бы дать точное представление об этом человеке — таком, каким она его знала. Они не могли отразить доброту и силу, за которые она любила отца, равно как и жестокость и безжалостность, за которые она его ненавидела. Ни одно из этих определений не могло описать то, как он обошелся с ее матерью, превратив ее в какое-то вечно пьяное подобие женщины. Клодия сознавала, что, позволь она ему взять над собой верх, он погубил бы и ее. Он был быком, а она — матадором. Он был весьма опасным человеком, и именно это ее в нем и привлекало.
Однажды кто-то сказал ей: «Есть женщины, которых так и влечет к настоящим мерзавцам». Тогда она сразу внутренне отвергла эту идею, но позже, поразмыслив, была вынуждена признать, что она отчасти справедлива. Ведь, видит Бог, ее папочка как раз и был одним из них. Здоровенный, шумный мерзавец, совершенно очаровательный, со сверкающими золотисто-карими глазами и белоснежными зубами — свидетельством его итальянского происхождения. Но, хотя и рожденный в Милане, он в значительной степени являлся американцем, поскольку его родители — дед и бабка Клодии — эмигрировали из фашистской Италии и обосновались в Сиэттле.
Она унаследовала его внешность: глаза, зубы и бархатистую смуглую кожу, — но всегда старалась отвергать все те его ценности, которые оскорбляли ее, и избирать путь, противоположный тому, которым двигался по жизни отец. Клодия решила изучать право в качестве прямого протеста против его склонности к нарушению закона, а поскольку он был республиканцем, она еще задолго до того, как поняла, что такое политика, решила для себя: она — демократка. Из-за того что он придавал такое значение богатству и собственности, Клодия отклонила предложение о работе с окладом в 200 000 долларов в год, предложенную ей после того, как она окончила пятой по успеваемости на курсе, и вместо этого устроилась на службу с окладом в 40 000 долларов в агентство по защите гражданских прав. Поскольку папа во время вьетнамской войны командовал военно-строительным батальоном и до сих пор называл вьетнамцев не иначе как «косоглазыми», ее работа с отсталыми эскимосами-инуитами на Аляске, которой он не одобрял, приносила ей самое настоящее удовлетворение. Он и эскимосов тоже называл «узкоглазыми». И тем не менее вот она с ним в Африке, по его просьбе, и самое ужасное было в том, что он собирался убивать животных, а она являлась соучастницей.
Дома она все свободное время посвящала безвозмездной работе в Фонде сохранения природы и животного мира Аляски. Фонд расходовал большую часть своих средств и усилий на войну с нефтедобывающими компаниями и с ущербом, причиняемым ими окружающей среде. Компания ее отца — «Анкоридж Тул энд Инжиниринг» являлась основным поставщиком оборудования для буровых вышек и прокладки нефтепроводов. Так что сделанный Клодией выбор был сознательным и тщательно рассчитанным.
И все же вот она здесь, в чужой стране, и послушно ждет, пока он не убьет какое-нибудь очередное прекрасное дикое животное. Ее просто тошнило от собственного двуличия. Эта экспедиция называется сафари. Клодии бы никогда даже в голову не пришло принять участие в подобного рода жутком предприятии, да в общем-то она и в самом деле всегда отвергала приглашения подобного рода, которые он делал ей раньше. Но всего за несколько дней до того, как отец позвал ее сюда с собой, Клодия узнала тайну. Возможно, это последний — самый последний — раз, когда ей удастся побыть с ним. Эта мысль потрясала ее даже больше, чем то грязное дело, которым они занимались.
«Боже, — думала она, — что же я буду без него делать? Во что превратится мой мир, когда не станет его?»
При мысли об этом она повернула голову — ее первое движение за прошедшие два часа — и оглянулась через плечо. В сооруженном из пучков травы скрадке прямо позади нее притаился еще один человек. Он был профессиональным охотником. Хотя они с ее отцом побывали на разных других сафари, должно быть, не менее дюжины раз, Клодия познакомилась с ним всего четыре дня назад, когда они чартерным рейсом из Южно-Африканской Республики прибыли в столицу Зимбабве Хараре. Оттуда охотник доставил их на своем двухмоторном «бичкрафт-бароне» сюда — на свою обширную и находящуюся на другом конце страны, у самой границы с Мозамбиком, охотничью концессию, которую арендовал у зимбабвийского правительства.
 
Звали его Шон Кортни. Они были знакомы всего четыре дня, но ей казалось, что они знакомы едва ли не всю жизнь. И в том, что мысли об отце заставили ее непроизвольно оглянуться на него, ничего странного не было. Он был еще одним опасным человеком. Твердым, безжалостным и так чертовски симпатичным, что все ее инстинкты буквально вопили, умоляя быть осторожнее.
Заметив ее движение, он бросил на нее недовольный взгляд. У него было загорелое лицо, в уголках ярко-зеленых глаз лучились морщинки. Он едва заметно коснулся пальцем ее бедра, давая понять, что шевелиться пока не следует. Прикосновение было легчайшим, но даже в одном-единственном его пальце она сразу ощутила приводящую ее в смущение мужскую силу. Она уже и до этого не раз обращала внимание на его руки, тщетно стараясь подавить в себе мысли о том, какой красивой они формы. «Руки то ли художника, то ли хирурга, то ли убийцы», думалось ей в такие моменты, но почему-то сейчас это властное прикосновение показалось ей оскорбительным. У нее было ощущение, будто она подвергается едва ли не сексуальным домогательствам. Она снова уставилась прямо перед собой сквозь щель в травяной стенке, буквально кипя от негодования. Как он осмелился дотронуться до нее! Место на бедре, которого он коснулся, горело так, будто кожу прижгли раскаленным тавром.
Сегодня днем, перед тем как они покидали лагерь, Шон настоял, чтобы все помылись, и раздал специальное мыло без запаха. Клодию он строго-настрого предупредил, чтобы она не вздумала пользоваться косметикой, а когда она вернулась в свою палатку после мытья, то обнаружила, что на койке лежат свежевыстиранные и выглаженные рубашка и брюки цвета хаки, принесенные одним из помощников Шона, присматривающим за лагерем.
— Эти огромные кошки с подветренной стороны запросто чуют человека за две мили, — заявил Шон.
И все же сейчас, после двух часов, проведенных в духоте долины Замбези, она ощущала едва уловимый свежий запах мужского пота, исходящий от этого сидящего у нее за спиной почти вплотную человека. Ее вдруг охватило почти неодолимое желание переменить позу в складном походном кресле, вдруг ставшем страшно неудобным. Его общество никак не давало ей успокоиться, но Клодия все же заставила себя сидеть совершенно неподвижно. Она вдруг поймала себя на том, что глубоко втягивает носом воздух, стараясь снова уловить его запах, но тут же сердито одернула себя за это.
В нескольких дюймах от ее лица зеленый листок, видимый сквозь щель в травяной стене, вдруг начал медленно поворачиваться на своем стебельке подобно маленькому флюгеру, и почти тут же она ощутила, как переменился легкий вечерний ветерок.
Шон устроил их убежище так, что оно было защищено от ветра. Но теперь, когда ветер изменил направление, до них сразу донесся новый запах — смрадная вонь протухшего мяса. Она исходила от туши старой буйволицы, которую Шон выбрал из стада, состоявшего более чем из двух сотен этих огромных черных животных.
— Эта старушка уже явно никогда не отелится, — заметил он, наметив наконец жертву. — Целься чуть пониже плеча, прямо в сердце, — велел он отцу.
Это было первое животное, намеренно убитое у Клодии на глазах. Грохот тяжелого ружья потряс ее, но еще сильнее потряс ударивший из раны ярко-алый в лучах африканского солнца фонтан крови и предсмертный рев старой буйволицы. Она вернулась к оставленной неподалеку «тойоте» и, пока Шон с помощниками свежевали тушу, в одиночестве сидела на переднем сиденье, обливаясь холодным потом и борясь с тошнотой.