Кортни. 1-13 (СИ)

Несмотря на то, что голос Изабеллы звучал холодно, а держалась она отчужденно и равнодушно, Шон почувствовал, как она дрожит, и про себя улыбнулся. «У тебя яичники взрываются, как фейерверк, сестричка». Но вслух сказал:
– Садись, Белла, добавь немного солнечного света в наше тусклое существование.
Не обращая на него внимания, она заговорила с Лотаром:
– Вы все свое время проводите в костюме для регби, расталкивая в схватках игроков и пиная мячик? Или между делом научились танцевать, Лотар Деларей?
– Ого! – прошептал Шон. Даже для Кортни это было уж слишком прямо. А Лотар склонил голову и вежливо спросил:
– Могу я пригласить вас на следующий танец, Изабелла Кортни? Они молча сделали круг, и Лотар сказал:
– Будь вы моей женщиной, я бы запретил вам носить такую юбку.
– Почему? Вам не нравятся мои ноги? – спросила она.
– Ваши ноги мне очень нравятся, – ответил он. – Но, будь вы моей женщиной, мне бы не понравилось, как на них смотрят другие мужчины.
– Вы ханжа, Лотар Деларей.
– Может быть, Изабелла Кортни, но я считаю, что всему свое место и время.
Она приблизилась к нему и подумала: «Вот и найди время и место, великолепный нахалюга».
* * *
Манфред мрачно смотрел на танцующего сына. Жена прислонилась к нему и повторила его мысли:
– Эта девчонка вешается на шею Лотти. Только посмотри на нее – все, что есть, наружу! Так и хочется пойти и оттащить ее от него.
– Я бы не стал этого делать, skat, – серьезно ответил Манфред. – Ничто не сделает ее привлекательной для него больше, чем наше неодобрение. Не волнуйся, Хайди. Мы правильно его воспитали. Он может немного с нею позабавиться, но в дом приведет не такую девушку. – Он тяжело встал. – Это наш мальчик, Хайди. А теперь прошу прощения. Я должен поговорить с Шасой Кортни – это очень важно.
Шаса в визитке, с белой гвоздикой в петлице, с черной полоской через глаз и с длинной черной сигарой в зубах о чем-то увлеченно беседовал с женихом, но, увидев подходящего Манфреда и разглядев его серьезное выражение, легко хлопнул Гарри по плечу и сказал:
– Думаю, дело неплохое, но выслушай, что скажет Шон. Прими решение, потом приходи, обсудим.
Он оставил Гарри и пошел навстречу Манфреду.
– Мы должны поговорить – наедине, – поздоровался с ним Манфред.
– Сейчас? – недоверчиво спросил Шаса, но Манфред настаивал:
– Это займет не много времени.
– Тогда пойдемте в дом.
Шаса взял его за руку и, оживленно болтая, повел к выходу, словно они вдвоем шли в мужской туалет. Но, выйдя из-под шатра, они направились на автостоянку за главной трибуной.
Манфред осмотрел оружейную Шасы, тревожно всмотрелся в фотографии сафари на стенах в рамках, в охотничьи ружья и дробовики в стеклянных шкафах; Шаса тем временем сел в одно из кресел и терпеливо ждал, позволяя освоиться и пыхтя черной сигарой.
– В комнате безопасно? Нас не подслушают? – спросил Манфред, и Шаса кивнул.
– Абсолютно безопасно. Я здесь занимаюсь своими личными делами. К тому же дом пуст. Все до последнего слуги на поле для гольфа.
– Ja, ne, goed!
Манфред сел в другое кресло, лицом к Шасе.
– Вы не должны ехать в Англию, как собираетесь, – сказал он, и Шаса рассмеялся.
– Почему?
– Сейчас объясню, – заверил Манфред, но не пытался это сделать. Вместо этого он спросил: – Вы смотрели фильм, который называется «Маньчжурский кандидат»?  [314]
Он произносил «фи-лим», как многие африкандеры.
На мгновение Шасу удивила неуместность вопроса. Он ответил:
– Нет, я редко хожу в кино, но я читал книгу Ричарда Кондона. Мне она понравилась, если честно.
– Помните сюжет?
– Да. Заговор с целью убийства одного из кандидатов в американские президенты.
– Верно, – кивнул Манфред. – Убийца под гипнозом запрограммирован реагировать на вид игральной карты, один из тузов, кажется.
– Туз пик, – подтвердил Шаса. – Карта смерти. Увидев эту карту, он, как автомат, выполняет любую команду. В такую минуту ему приказывают совершить убийство.
 
– Думаете, это вероятно? Может ли человек полностью подчиниться гипнотическому внушению?
– Не знаю, – признался Шаса. – Ходят слухи, что корейцы и русские усовершенствовали технику промывания мозгов. Вероятно, такое возможно – в особых обстоятельствах и с особо восприимчивым субъектом… не могу сказать.
Манфред молчал так долго, что Шаса начал ерзать. Потом Деларей негромко сказал:
– Мы можем остаться без работы. – Шаса застыл. – Ja. – Манфред тяжело кивнул. – Фервурд думает переформировать кабинет. Нас с вами отправят в отставку.
– Вы проделали великолепную работу, – тихо сказал Шаса. – Сделали все, что в человеческих силах. Буря позади, в стране спокойствие и стабильность.
Манфред вздохнул.
– Ja, вы тоже. Всего лишь за несколько лет после Шарпвилля вы сумели восстановить экономику. Благодаря вашим усилиям в страну текут иностранные инвестиции. Цены на недвижимость выше, чем до кризиса. Вы превосходно поработали, создав производство вооружений. У нас скоро будет своя атомная бомба – но нас отправят в отставку. Моя информация всегда надежна.
– Почему? – спросил Шаса, и Манфред покачал головой.
– Фервурд получил две пули в голову. Кто знает, какой ущерб они причинили?
– Он не проявляет никаких признаков постоянного расстройства. После операции по извлечению пуль ум у него все такой же логичный, рациональный и решительный.
– Вы так думаете? – спросил Манфред. – Вы считаете его одержимость расой логичной и рациональной?
– Фервурд всегда был одержим расовыми проблемами.
– Нет, мой друг, это не так, – возразил Манфред. – Когда Малан впервые предложил ему министерство по делам банту, он этого не хотел. Его интересовали только рост и выживание африкандерского национализма.
– Но когда он взялся за работу, то вложил в нее всю душу, – улыбнулся Шаса.
– Ja, верно, но тогда он считал апартеид средством улучшения положения черных, шансом, который позволил бы им самим заниматься своими делами и быть хозяевами своей судьбы. Ему это казалось примерно тем же, что и разделение Индии и Пакистана. Его заботили расовые различия, но он не был расистом. Не вначале.
– Может быть, – с сомнением согласился Шаса.
– Но, получив пули в голову, он изменился, – продолжал Манфред. – Раньше он обладал сильной волей и был убежден в своей правоте, а сейчас не терпит ни малейших замечаний, даже намеков на то, что говорит или делает что-то неправильно. Раса стала его навязчивой идеей до степени безумия – возьмите то дело с цветным английским игроком в крикет, как его?..
– Бэзил Д’Оливейра, и он южноафриканец. Он играет за Англию, потому что не может играть за Южную Африку.
– Ja, это безумие. Сейчас Фервурд не подпускает к себе даже черных слуг. Он не пошел на фильм «Отелло», потому что Лоренс Оливье выкрасил лицо в черный цвет. Он утратил всякое чувство меры. Он подорвет всю ту гигантскую работу, которую мы проделали для установления спокойствия и процветания. Он уничтожит эту страну – и собирается уничтожить лично нас, вас и меня, потому что на заседании правительства мы выступали против его диких идей. Вы предложили отменить закон о пропусках – он никогда вам этого не простит. Он называет вас либералом.
– Ну хорошо, но я не могу поверить, что он отберет у вас министерство внутренних дел.
– Это входит в его планы. Он хочет передать его Джону Форстеру – объединить министерства юстиции и внутренних дел и назвать то, что получится, «Закон и порядок» или как-то в этом роде.
Шаса встал, подошел к шкафу в глубине комнаты и налил две большие порции коньяка. Манфред не возразил, когда один бокал Шаса поставил перед ним.
– Знаете, Шаса, у меня давно уже есть мечта. Я никогда никому не говорил о ней, даже Хайди, но вам скажу. Я мечтаю когда-нибудь стать премьер-министром, а вы, Шаса Кортни, станете президентом этой нашей страны. Мы оба – англичанин и африкандер, бок о бок, как южноафриканцы.