Кортни. 1-13 (СИ)

Матату обнажен, если не считать грязной рваной набедренной повязки, дождь ручейками течет по его блестящей черной коже. Его ведут по следу те же врожденные сверхъестественные зрение, нюх и слух, что и у диких лесных животных. Они уже два дня идут по этому следу, останавливаются вечером, только когда полностью стемнеет, и, едва забрезжит рассвет, снова выходят на охоту.
След был отчетливый и недавний. Шон разбирается в следах не хуже любого белого следопыта и считает, что добыча часах в четырех-пяти впереди и они быстро ее настигают. Добыча поднялась на крутой безымянный пик с намерением пересечь хребет сразу под главной вершиной. Шон видел эту вершину сквозь густые заросли бамбука у себя над головой и потоки дождя.
Неожиданно Матату замер на месте. Шон цокнул языком, предупреждая остальных, и тоже застыл, положив палец на предохранитель большого двуствольного «гиббса»  [305].
Мгновение спустя Матату резко отвернул от следа и быстро и неслышно, как темная змея, стал спускаться вниз по склону, прочь от цепочки, в сторону от добычи.
Пять лет назад, когда Шон впервые взял Матату к себе на службу, он бы начал возражать, заставляя вернуться и идти по следу дальше, но сейчас без возражений последовал за ним, и хотя он шел своим самым скорым охотничьим шагом, ему с трудом удавалось не терять следопыта из вида.
Шон был одет в плащ из шкур обезьяны колобуса и обут в сомалийские сандалии из шкуры слона, а его явно европейские волосы закрывала мохнатая шапка тоже из обезьяньих шкур. Руки, ноги и лицо были вымазаны смесью протухшего носорожьего жира с сажей, он две недели не мылся. И видом, и запахом он походил на тех, за кем охотится.
Они преследовали группу из пяти мау-мау. Все они были членами известной банды, которой командовал самоназначенный генерал Кимати. Пять дней назад бандиты напали на одну из кофейных плантаций близ Ньери у подножия холмистой гряды. Они вспороли живот белому надсмотрщику и вложили ему в рот отрезанные гениталии, а у его жены тяжелыми ножами-пангас рубили руки и ноги – постепенно, начиная с запястий и ступней и заканчивая плечевыми и бедренными суставами.
Шон и его отряд добрались до плантации спустя двенадцать часов после того, как банда ее покинула. Здесь они оставили свой «лендровер» и дальше пошли пешком.
Матату повел их прямо вниз по склону. На дне узкая река превратилась в бурный серебряный поток. Шон сбросил шкуры и сандалии и нагой вошел в воду. Холод пробрал его до костей, так что они заныли, ревущая вода накрыла его с головой, но он перетащил веревку на другой берег и благополучно переправил остальных.
Матату шел последним, он нес одежду и ружье Шона. Перебравшись, он сразу двинулся дальше, как лесной дух. Шон пошел за ним, дрожа всем телом от холода; промокшие шкуры добавили его ноше тяжести.
Они вспугнули в лесу стадо буйволов; после исчезновения животных бычий запах долго стоял в ноздрях. Один раз Шон мельком увидел очертания большой антилопы, рыжей, с вертикальными белыми полосами по тяжелому телу и великолепными спиральными рогами. Это была лесная антилопа бонго. Богатый американский клиент заплатил бы ему тысячу долларов за возможность выстрелить в эту редчайшую пугливую антилопу, но животное убежало в бамбук, а Матату повел их дальше без очевидной цели и направления. След давностью в три часа остался позади.
Матату обогнул одну из редких лесных полян и снова остановился. Он оглянулся через голое плечо и улыбнулся Шону с терпеливым восхищением, как охотничий пес улыбается самому главному для него существу во вселенной.
Шон остановился позади него и посмотрел на след. Он не мог понять, как Матату это делает. Он пытался заставить его объяснить, но иссохший маленький гном рассмеялся в замешательстве и опустил голову. Своего рода чудо, которое не объяснишь простым искусством наблюдать и делать выводы. Матату проделал следующее: оставил горячий отчетливый след, побежал под невероятным углом к нему, вслепую преодолел бездорожный бамбук и дикие вершины и снова вышел на след безошибочным чутьем перелетной ласточки; при этом он срезал угол и выиграл три часа до добычи.
 
Шон сжал его плечо, и по телу маленького ндоробо прошла видимая волна удовольствия.
Теперь они меньше чем в часе ходьбы от банды, но из-за дождя и тумана стемнело раньше времени. Шон сделал Матату знак остановиться. Оба они за весь день не произнесли ни слова.
Люди, за которыми они шли, потеряли бдительность. Вначале они возвращались назад и путали след, раздваивали его и так искусно перепрыгивали, что даже Матату с трудом читал эти знаки – но теперь чувствовали себя уверенно и в безопасности. Бросали по дороге, пожевав, сочные стебли бамбука, оставляли зияющие надрезы на растениях и глубокие следы, ступая тяжело от усталости, и Матату шел по их следу, как по бетонной дорожке. Один из беглецов даже облегчился на тропе, не позаботившись прикрыть свои экскременты, и от них еще шло тепло. Матату улыбнулся Шону через плечо и сделал рукой жест, означавший «Очень близко».
Шон раскрыл ударный механизм двуствольного «гиббса», не позволяя ему щелкнуть. Он достал из казенника два патрона в медных гильзах и заменил их двумя другими, из кожаной сумки для боеприпасов. .577-миллиметровые патроны толще большого пальца человека, кургузые тупоносые головки пуль покрыты слоями меди и тонкого свинца, так что, встретившись с живой плотью, разрывают ее, оставляя обширные раны и нанося смертельный урон жизненно важным органам. Этот небольшой ритуал смены патронов был одним из суеверий Шона – он всегда так делал, сближаясь с опасной дичью. Так же неслышно и осторожно, как раскрыл, он закрыл ружье и оглянулся на двоих людей за собой.
Белки глаз Алистера блестели на зачерненном лице. Он держал автомат «брен»  [306]. Шон не смог отучить Алистера от него. У автомата неудобный длинный ствол и большой вес, но Алистер любит автоматическое оружие.
– Когда я иду за Микки-Маусом, мне нравится превращать воздух в свинец, – объяснял он со своей ленивой улыбкой. – Ни у кого не будет шанса заткнуть мои яйца мне в рот.
Замыкавший цепочку Рей Харрис поднял большой палец, но пот и дождь проедали светлые полоски в смеси жира и сажи на его лице, и даже сквозь маскировку Шон видел, как тот осунулся от страха и усталости.
«Старик становится ни на что не годен, – бесстрастно подумал Шон. – Скоро придется отпустить его на травку, пастись».
Рей держал ручной пулемет «стерлинг»  [307]. Шон подозревал, что Рею просто не удержать более тяжелое оружие. «В бамбуке он стреляет в упор», – объяснял свой выбор Рей, и Шон не стал с ним спорить или говорить, что маленькая девятимиллиметровая пуля срикошетит от любой веточки, что в густой растительности пуля просто застрянет, тогда как тяжелые пули «гиббса» пробьют и ветку, и живот Микки-Мауса за ней, а короткий двадцатидюймовый ствол лучше всего подходит для действий в бамбуке: его легко поворачивать, не рискуя задеть за ветвь.
Шон негромко щелкнул языком, и Матату двинулся по следу своей валкой, мягкой походкой, которой без устали шел день и ночь. Они пересекли еще один густо заросший бамбуком кряж, и в долине за ним Матату снова остановился. В густой тьме Шону пришлось подойти к нему и опуститься на колени, чтобы осмотреть то, на что показывал следопыт. Но даже после того как Матату ему показал, Шону потребовалась почти минута, чтобы понять: справа к следу присоединяется другой.
Шон жестом подозвал Рея и прошептал ему на ухо:
– К ним присоединилась еще одна группа Микки-Маусов, вероятно, из базового лагеря. Восемь человек, три женщины, так что всего тринадцать. Счастливое число.
Пока он говорил, свет окончательно померк и снова пошел дождь; он мягко лился с пурпурно-черного неба. Через пятьсот ярдов Матату снова остановился. Шон едва видел светлую ладонь своей правой руки, когда давал сигнал к остановке. Ночь совершенно поглотила след.