Кортни. 1-13 (СИ)
– Таковы факты, джентльмены, – продолжал Шаса, не обращая внимания на неудовольствие слушателей. – После Шарпвилля стоимость недвижимости упала вдвое по сравнению с той, что была до расстрела, а положение на рынке ценных бумаг – самое тяжелое за все время после Дюнкерка. Бизнесмены и инвесторы всего мира убеждены, что наше правительство балансирует на краю пропасти и готово капитулировать перед силами коммунизма и тьмы. Они считают, что наша страна поглощена унынием и анархией, что толпы черных поджигают и грабят, а белая цивилизация охвачена пожаром.
Члены правительства насмешливо рассмеялись, а Джон Форстер резко вмешался:
– Я только что объяснил, какие шаги мы предпримем.
– Да, – сразу оборвал его Шаса. – Мы знаем, что взгляд из-за рубежа превратен. Мы знаем, что по-прежнему располагаем сильным и надежным правительством, что наша страна процветает и производит достаточно продукции, что большинство нашего населения, и черного и белого, законопослушно и довольно жизнью. Мы знаем, что нас оберегает наш ангел-хранитель – золото. Но мы должны убедить в этом мир.
– Вы думаете, это возможно? – быстро спросил Манфред.
– Да, путем полномасштабной и энергичной кампании, которая откроет миру правду и убедит деловых людей всех стран, – ответил Шаса. – Я попросил большинство наших ведущих представителей бизнеса и коммерции о помощи. Будем рассказывать правду и оплачивать ее распространение. Мы будем приглашать журналистов, бизнесменов, друзей, чтобы те сами убедились, насколько спокойно в стране, насколько все под контролем и как велики наши возможности.
Шаса говорил еще полчаса, а когда закончил, собственный пыл и искренность утомили его; но он должен был показать коллегам свою убежденность и знал, что игра стоила свеч. Он был убежден, что сможет уйти от ужасов Шарпвилля и дать стране толчок для подъема на новые высоты процветания и могущества.
Шаса всегда был вынослив, он легко восстанавливал силы. Даже во время службы в военно-воздушных силах, когда он приводил эскадрилью из рейда к итальянским окопам и остальные сидели в столовой, ошеломленные и измотанные этими переживаниями, он первым приходил в себя и начинал острить и подшучивать. Зал заседаний правительства Шаса покинул выжатым и обессиленным, но к тому времени как он на своем классическом «Ягуаре SS» обогнул Столовую гору и через Анрейтовы ворота въехал в Вельтевреден, он сидел прямо и снова чувствовал себя уверенным и оживленным.
Урожай был давно убран, работники на винограднике подрезали лозы. Шаса остановил «ягуар» и пошел между рядами голых кустов, чтобы поговорить с работниками и подбодрить их. Многие из этих мужчин и женщин жили в Вельтевредене со времен детства Шасы, а молодежь здесь родилась. Шаса считал их продолжением своей семьи, а они, в свою очередь, относились к нему, как к патриарху. Он провел с ними полчаса, слушая рассказы об их проблемах и тревогах и разрешая большинство трудностей несколькими уверенными словами, но потом умолк и неожиданно забыл о них, увидев всадницу, скачущую галопом к дальней стене виноградника.
С угла каменной стены Шаса смотрел, как Изабелла готовит лошадь к прыжку, и застыл, поняв, что она собирается сделать. Кобыла еще плохо объезжена, а ее норову Шаса никогда не доверял! Стена из желтого песчаника со Столовой горы – пять футов высотой…
– Нет, Белла! – прошептал он. – Нет, малышка!
Но дочь развернула кобылу и погнала ее к стене; лошадь охотно слушалась. Она согнула ноги, мощные мышцы под гладкой кожей взбугрились. Изабелла подняла ее, и они взвились в воздух.
Шаса затаил дыхание, но даже сквозь охвативший его ужас смог оценить, какое великолепное зрелище они представляют – лошадь и всадница, обе породистые; кобыла подогнула передние ноги под грудь, наставила уши вперед и взвилась над землей, а Изабелла откинулась в седле, изогнув спину – тело юное и прекрасное, ноги длинные, груди торчат, алые губы смеются, волосы свободно развеваются, рубиново сверкая в лучах вечернего солнца.
Но вот они перелетели через стену, и Шаса резко выдохнул. Изабелла повернула кобылу туда, где на углу стоял он.
– Ты обещал поехать со мной, папа, – укорила она.
Шаса хотел побранить ее за прыжок, но сдержался. Он знал, что в ответ дочь скорее всего развернет кобылу и перемахнет через стену обратно. Он подивился, когда же потерял над ней власть, улыбнулся и сам себе ответил: «Минут через десять после того, как она родилась».
Кобыла приплясывала по кругу, а Изабелла откинула голову, встряхнув волосами.
– Я тебя целый час ждала, – сказала она.
– Государственные дела… – начал Шаса.
– Это не объяснение, папа. Обещание есть обещание.
– Ну, еще не поздно, – заметил он, и дочь рассмеялась, бросая ему вызов.
– Я перегоню твой старый рындван. Давай – отсюда до конюшни.
И пустила кобылу галопом.
– Это нечестно! – крикнул он вслед. – У тебя слишком большая фора.
Но дочь обернулась в седле и показала ему язык. Он побежал к «ягуару», но Белла поскакала по полю наискосок, и к тому времени как Шаса подъехал к конюшне, уже спешилась.
Изабелла бросила повод конюху и побежала к отцу, чтобы обнять. У Изабеллы было много разновидностей поцелуев, но этот, долгий и любовный, с легким прикосновением носом за ухом, она использовала, только когда ей что-нибудь было очень нужно от него, что-то такое, в чем он попробует отказать.
Пока он обувал сапоги для верховой езды, она сидела рядом с ним на скамье и рассказывала о своем университетском преподавателе социологии.
– Огромный волосатый сенбернар забрел в аудиторию, и профессор Якобус не полез за словом в карман. «Лучше пусть собаки идут к учителям, чем учителя к собакам», – сказал он.
Она была прирожденной актрисой. Когда они выходили из помещения, она взяла его за руку.
– Ох, папочка, если бы я могла найти такого мальчика, как ты, но они все такие скучные…
«Пусть подольше такими остаются», – пожелал он про себя.
Шаса сложил ладони, чтобы подсадить ее в седло, но она рассмеялась и легко подпрыгнула на длинных красивых ногах.
– Давай, копуша. Скоро стемнеет.
Шаса наслаждался ее обществом. Дочь зачаровывала его легкой сменой настроения и тем разговора. У Изабеллы был быстрый ум и своеобразное чувство юмора наряду с исключительной красотой лица и тела, но она пугала его неспособностью надолго сосредоточиться на чем-нибудь серьезном. Шон был такой же, его нужно было постоянно подзадоривать, чтобы он сохранял интерес; он легко уставал от того, что не могло поддерживать его стремительный темп. Шасу удивило, что Изабелла целый год продержалась в университете, но он уже смирился с тем, что она его никогда не закончит. Всякий раз как они говорили об этом, она все более пренебрежительно отзывалась об учебе. Притворство, называла она ее. Детская забава. А когда он ответил на это:
– Что ж, Белла, ты ведь еще ребенок!
Она ощетинилась:
– Папа, ты не понимаешь!
– Чего я не понимаю? Думаешь, я никогда не был в твоем возрасте?
– Наверно был, но ради Бога, ведь это было в библейские времена.
– Леди не поминают Господа всуе, – машинально произнес он.
Она привлекала толпы поклонников, какое-то время обращалась с ними с черствым равнодушием, а потом бросала с почти кошачьей жестокостью, и с каждым разом ее нетерпение становилось все очевиднее.
«Мне следовало с самого начала быть с ней строже, – мрачно подумал Шаса, но потом улыбнулся. – Какого дьявола, она моя единственная слабость и очень скоро меня покинет».
– Знаешь, что когда ты так улыбаешься, ты самый сексуальный мужчина в мире? – прервала она его мысли.
– Что вы знаете о сексуальности, барышня? – резко спросил он, чтобы скрыть свое удовлетворение, и она качнула головой:
– Рассказать?
– Нет, спасибо, – торопливо пошел он на попятную. – Иначе меня, наверное, на месте хватит удар.
– Бедный старый папочка!
Она подъехала ближе, так что их с отцом колени соприкоснулись, и наклонилась, чтобы обнять его.