Кортни. 1-13 (СИ)

– Прибыли немного, – размышлял он вслух, – зато власть! Возможность влиять на умы!
В Южной Африке вся англоязычная пресса была истерически антиправительственной, а пресса на африкаансе – покорной и льстивой рабыней Националистической партии. Мыслящий человек не мог верить ни той, ни другой.
«Что если бы существовала англоязычная газета, адресованная деловому сообществу? – думал он, как не раз раньше. – Что если я куплю одну из мелких газет и начну поднимать ее? Получив дивиденды от шахты «Серебряная река», мы будем сидеть на горе денег. – Он неожиданно улыбнулся. – Должно быть, старею, но по крайней мере я смогу гарантировать работу своему ушедшему в журналистику сыну! – Мысль о Майкле, издателе большой влиятельной газеты, казалась тем привлекательнее, чем больше он об этом думал. – Все равно я бы хотел, чтобы парень сначала получил образование, – ворчал он, но к тому времени как остановил «ягуар» на стоянке для машин членов правительства, уже почти простил предательство сына. – Конечно, я буду давать ему приличное содержание, – решил он. – А пригрозил просто для острастки».
Поднимаясь по лестнице, Шаса ощутил возбуждение, охватившее парламент. Вестибюль заполняли сенаторы и члены парламента. Группы мужчин в темных костюмах собирались, рассеивались и снова собирались: сложная игра политических противотечений зачаровывала Шасу. Находясь внутри, он мог оценивать значение того, кто разговаривает, с кем и почему.
Ему потребовалось почти двадцать минут, чтобы добраться до лестницы: как одно из главных действующих лиц его неуклонно вовлекали в тонкую игру власти и влияния. Наконец ему удалось освободиться и за несколько минут добраться до своего кабинета.
Его в волнении ждала Триша.
– О, мистер Кортни, все вас ищут. Звонил лорд Литтлтон, а секретарь премьер-министра оставил сообщение.
Идя за ним в кабинет, она читала по своему блокноту.
– Постарайтесь сначала связать меня с секретарем премьер-министра, потом с лордом Литтлтоном.
Шаса сел за письменный стол и нахмурился, заметив на письменном приборе несколько белых крошек. Он раздраженно смахнул их и хотел попросить Тришу поговорить с уборщиками, но она еще читала по блокноту, а у него оставалось меньше часа, чтобы до начала заседания разобраться с главными проблемами из ее списка.
Вначале он ответил на вопросы секретаря премьер-министра. Готовые ответы были у него в голове, и ему не потребовалось обращаться в министерства. Потом его соединили с Литтлтоном. Литтлтон хотел обсудить дополнение к повестке их встречи днем, и, после того как они договорились, Шаса тактично спросил:
– Вы узнали что-нибудь об утренних речах?
– Боюсь, что нет, старина. Я в таком же неведении, что и вы.
Протянув руку, чтобы положить трубку, Шаса заметил на бюваре еще одну белую крошку, которой минуту назад не было; он собирался смахнуть ее, но передумал и поднял голову, чтобы посмотреть, откуда она взялась. И нахмурился, увидев на потолке небольшое отверстие и паутину отходящих от него трещин. Он нажал кнопку внутренней связи.
– Триша, пожалуйста, зайдите на минуту.
Когда она вошла, он показал на потолок.
– Что вы об этом скажете?
Триша удивилась и подошла к его креслу. Оба всмотрелись в повреждения.
– О, я знаю, – с облегчением вздохнула Триша, – но я не должна вам говорить.
– Выкладывайте, сударыня! – приказал Шаса.
– Ваша жена, миссис Кортни, сказала, что хочет кое-что обновить в вашем кабинете, но что это сюрприз. Наверно, она попросила хозяйственный отдел что-то сделать.
– Проклятие!
Шаса не любил сюрпризы, которые нарушали привычный ритм его существования. Кабинет ему нравился таким, каким был, и ему вовсе не хотелось, чтобы кто-нибудь, тем более человек с «передовыми» взглядами Тары, вмешивался в то, что и так прекрасно его устраивало.
– Думаю, она планирует также сменить шторы, – невинно добавила Триша. Она не любила Тару Кортни, считая ее мелкой, неискренней и коварной, не одобряла ее неуважительное отношение к Шасе и не прочь была посеять семя раздора. Будь Шаса свободен, существовал бы шанс – конечно, очень небольшой и трудноосуществимый, но шанс, – что он получше разглядит ее и поймет, как она, Триша, к нему относится. – И еще она говорила о смене люстры, – добавила она.
 
Шаса соскочил со стола и пошел к занавескам. Они с Сантэн посмотрели по меньшей мере сто образцов, прежде чем выбрали эти. Он поправил штору и тут заметил на потолке второе отверстие и выходящий из него тонкий изолированный провод. Ему трудно было в присутствии секретарши сдержать свой гнев.
– Свяжитесь с хозяйственным отделом, – приказал он. – Поговорите с самим Одендалем, не с кем-нибудь из его работников, и скажите ему: я хочу знать, что происходит. Скажите: что бы они ни делали, сделано это плохо, и у меня по всему столу известка.
– Сделаю сегодня же утром, – пообещала Триша и умиротворяюще добавила: – Осталось десять минут, мистер Кортни. Вы же не хотите опоздать?
Когда Шаса шел по коридору, Манфред Деларей появился из своего кабинета, и они зашагали рядом.
– Что-нибудь узнали?
– Нет, а вы?
Манфред отрицательно покачал головой.
– Все равно чересчур поздно, мы уже ничего не успеем.
У входа в столовую Шаса увидел Блэйна Малкомса и подошел поздороваться. Вдвоем они вошли в столовую.
– Как мама?
– Сантэн в порядке, с нетерпением ждет тебя сегодня на ужин. – Сантэн давала в Родс-Хилл прием в честь Литтлтона. – Я оставил ее, когда она доводила повара до истерики.
Они рассмеялись и заняли свои места в первом ряду. Как министр и глава оппозиции, они имели право на зарезервированные места.
Шаса повернулся и посмотрел в конец зала, где были установлены телекамеры. Увидел Китти Годольфин – она казалась маленькой девочкой рядом со своими операторами; Китти проказливо подмигнула ему. Но тут свои места во главе стола заняли оба премьер-министра, и Шаса наклонился к Манфреду Деларею и прошептал:
– Надеюсь, вся эта суета не из-за пустяка и у Супер-Мака приготовлено для нас что-то интересное.
Манфред пожал плечами.
– А я надеюсь, что сюрприз не слишком грандиозный, – сказал он. – Иногда безопаснее поскучать…
Он замолчал, потому что спикер палаты депутатов призвал к тишине и встал, чтобы представить переполненному залу, в котором присутствовали все самые влиятельные люди страны, премьер-министра Великобритании. Наступила выжидательная тишина.
Даже когда Макмиллан, высокий, любезный, с необычайно снисходительным выражением лица, встал, Шаса не ощутил, что находится на наковальне, на которой куется история; он скрестил руки на груди и опустил подбородок, выражая внимание и сосредоточенность, как всегда во время дебатов и обсуждений.
Макмиллан говорил без эмоций, четко и ясно; текст его выступления явно был тщательно подготовлен, старательно проверен и отрепетирован.
– Наиболее сильное впечатление из всех, полученных мною за тот месяц, что я провел вне Лондона, – сказал он, – это сила африканского национального сознания. В разных местах оно принимает разные формы, но существует повсюду. Над материком дует ветер перемен. Нравится нам это или нет, рост национального сознания – политический факт. И мы должны принять этот факт. Наша национальная политика должна его учитывать.
Шаса выпрямился и опустил руки; вокруг все по-разному выражали изумление. Только теперь во вспышке прозрения Шаса понял, что мир, который он знал, изменился, что в ткани бытия, которая почти триста лет соединяла разные народы и страны, эти простые слова проделали первую брешь, и заделать эту брешь уже не удастся. Пока он пытался осмыслить весь масштаб повреждений, Макмиллан продолжал своим размеренным рассчитанным сочным голосом:
– Конечно, вы понимаете это не хуже других. Вы родом из Европы, родины национализма. – Макмиллан коварно включал их в новое видение Африки. – И в истории нашего времени навсегда останетесь первыми представителями африканского национализма.