Кортни. 1-13 (СИ)
– В торговле? – усмехнулся Литтлтон. – Конечно нет. Торговлю ничто не затронет. Больше я вам ничего не могу сказать. Нас всем придется подождать до завтра.
На обратном пути в Вельтевреден Шаса и Тара молчали, и только когда «роллс» прошел под воротами Анрейта, Тара напряженным нервным голосом спросила:
– В какое время Макмиллан выступает завтра с речью?
– Чрезвычайное заседание начнется в одиннадцать, – ответил Шаса. Он все еще думал о словах Литтлтона.
– Я хочу быть на галерее для посетителей. Я попросила Тришу приготовить мне билет.
– О, заседание пройдет не в зале заседаний: там недостаточно места. Оно будет в столовой, и не думаю, чтобы туда впускали посетителей… – Он замолчал и посмотрел на жены. В отраженном свете фар она смертельно побледнела.
– В чем дело, Тара?
– Столовая, – выдохнула она. – Ты уверен?
– Конечно. Что-нибудь случилось, дорогая?
– Да… нет! Ничего не случилось. Небольшая изжога. Этот ужин…
– Ужасный! – согласился он и принялся следить за дорогой.
«Столовая, – подумала она, едва сдерживая панику. – Надо предупредить Мозеса. Предупредить, что завтра нельзя… ведь все приготовления к его отходу… Надо его предупредить».
Шаса высадил ее у дверей и повел машину в гараж. Когда он вернулся, Тара была в гостиной, а слуги, которые, как всегда, ждали их возвращения, подавали горячий шоколад с печеньем. Лакей помог Шасе переодеться в бархатную темно-багровую куртку, а горничные окружили Тару, но Шаса отослал их – Тара всегда возражала против этого обычая.
– Я легко могу сама согреть молоко, а ты способен сменить смокинг на куртку без помощи другого взрослого, – сказала она, когда слуги вышли. – Это феодализм. Жестоко заставлять их ждать все эти часы.
– Ерунда, моя дорогая. – Шаса налил себе коньяку, чтобы выпить с шоколадом. – Это традиция, которую они ценят так же, как мы, она помогает им чувствовать себя незаменимыми и частью семьи. К тому же у повара случится припадок, если ты вздумаешь соваться на кухню.
Он сел в любимое кресло и сразу стал серьезен. Заговорил с ней так, как говорил в начале брака, когда они еще жили в согласии.
– Что-то происходит, и мне это не нравится. Мы в начале нового десятилетия – шестидесятых годов. Уже почти двадцать лет нами правят националисты, и ни одно из моих прямых опасений не оправдалось, но я встревожен. У меня такое ощущение, что прилив дошел до высшей точки и скоро начнется отлив. Думаю, завтра все может разъясниться… – Он замолчал и с досадой хмыкнул. – Прости. Ты знаешь, я редко фантазирую, – сказал он и молча принялся пить шоколад с коньяком.
Тара не испытывала к нему ни малейшей симпатии. Она так много хотела сказать, высказать столько обвинений, но не могла. Не доверяла себе. Начав говорить, она может утратить самообладание и выложить слишком много. Она может не сдержаться и злорадно рассказать об ужасной мести, которая ждет его и всех ему подобных; к тому же ей хотелось не продолжать этот тет-а-тет, а поскорее пойти к Мозесу, предупредить, что завтра не тот день. Поэтому она поднялась.
– Ты знаешь, что я чувствую. Не будем об этом. Я иду спать. Прошу прощения.
– Конечно. – Он вежливо встал. – Я еще несколько часов поработаю. Хочу подготовиться к завтрашней встрече с Литтлтоном и его командой, так что не беспокойся.
Тара убедилась, что Изабелла спит в своей комнате, прошла к себе и заперлась. Сменила длинное вечернее платье и драгоценности на джинсы и темный свитер, потом свернула косячок; она курила, выжидая пятнадцать минут, чтобы Шаса сел за работу. Потом выключила свет. Бросила окурок в туалет и смыла, снова вышла в коридор и заперла свои комнаты снаружи – на тот маловероятный случай, если Шаса поднимется к ней. И спустилась по черной лестнице.
Когда она шла по широкой веранде, прижимаясь к стене, держась в тени и двигаясь неслышно, в библиотечном крыле зазвонил телефон, и Тара невольно застыла, сердце ее застучало о ребра. Потом она поняла, что, должно быть, звонят по частной линии Шасы, и хотела уже двинуться дальше, когда услышала его голос. Занавески были задернуты, но окна кабинета открыты, и она видела на ткани силуэт его головы.
– Китти! – сказал он. – Китти Годольфин, маленькая ведьма! Надо было догадаться, что ты примчишься.
Это имя удивило Тару и вызвало ужасные воспоминания, но она не смогла побороть искушение и подобралась поближе к занавешенному окну.
– Ты ведь всегда идешь на запах крови? – сказал Шаса и засмеялся, слушая ответ.
– Где ты? «Нелли». – «Маунт Нельсон» – лучший отель Кейптауна. – И что делаешь? Я имею в виду – в эту минуту? Да, я знаю, что сейчас два часа ночи, но любое время – подходящее, ты сама мне это сказала давным-давно. Мне потребуется полчаса, чтобы добраться. Что бы ты ни делала, не начинай без меня.
Он повесил трубку, и Тара увидела, что он встал из-за стола.
Тара пробежала до конца веранды, спрыгнула на клумбу гортензий и присела за кустами. Через несколько минут из боковой двери вышел Шаса. Поверх куртки он надел темное пальто. Он прошел в гараж и вывел «ягуар». Даже торопясь, он ехал через виноградники медленно, чтобы пыль не попала на драгоценные грозди, и Тара ненавидела его больше чем когда-либо. Она подумала, что должна бы привыкнуть к его разврату, но он как кот весной – ни одна женщина не может быть в безопасности от него, и его ханжеское негодование, вызванное таким же поведением Шона, родного сына, просто нелепо.
Китти Годольфин… Тара вспомнила их первую встречу, вспомнила, как журналистка реагировала на имя Шасы, и ей стала ясна причина.
– Боже, как я его ненавижу. У него совершенно нет ни совести, ни жалости. Он заслуживает смерти!
Она произнесла это вслух и тут же зажала рот руками.
«Не следовало так говорить, но это правда! Он заслуживает смерти, а я заслужила свободу от него – свободу уйти к Мозесу и нашему сыну».
Она встала из-за кустов, стряхнула землю с джинсов и быстро пошла по газонам. Луна была в первой четверти, но достаточно яркая, чтобы Таре под ноги ложилась ее тень, и Тара с облегчением зашла в виноградник и торопливо пошла между лоз, увешанных гроздьями. Обогнула винодельню и конюшню и дошла до квартир слуг.
Мозеса она поселила в комнату в конце второго ряда коттеджей, и его окно выходило на виноградник. Тара постучала; он отозвался почти немедленно: она знала, что он просыпается легко, как дикая кошка.
– Это я, – прошептала она.
– Подожди, – ответил он. – Я открою дверь.
Он показался в двери, голый, только в белых трусах, его тело блестело в лунном свете, как влажная смола.
– Глупо приходить сюда, – сказал он, взял ее за руку и ввел в единственную комнату. – Ты все ставишь под угрозу.
– Мозес, пожалуйста, выслушай меня. Ты должен знать. Завтра нельзя.
Он презрительно смотрел на нее.
– Ты никогда не была истинной дочерью революции.
– Нет, нет, я истинная, я так тебя люблю, что готова на все, но они изменили план. Залом заседаний, где ты разместил взрывчатку, не воспользуются. Заседание пройдет в парламентской столовой.
Он еще секунду смотрел на нее, потом повернулся, подошел к узкому встроенному шкафу в голове кровати и начал надевать шоферскую форму.
– Что ты собираешься делать? – спросила она.
– Я должен предупредить остальных – они тоже в опасности.
– Остальных? – переспросила она. – Я не знала, что есть другие.
– Ты знала только то, что должна знать, – коротко ответил он. – Я должен взять «шевроле» – это безопасно?
– Да, Шасы нет. Он уехал. Могу я поехать с тобой?
– Ты с ума сошла? – спросил он. – Если полиция застанет вместе в такой поздний час черного мужчину и белую женщину… – Он не договорил. – Вернись в дом и позвони. Вот номер. Ответит женщина; ты должна ей сказать только: «Идет Чита, он будет через тридцать минут». Скажешь только это и тут же повесишь трубку.
Мозес вел «шевроле» по лабиринту узких улочек Шестого района, старого малайского квартала. Днем это процветающая многоцветная община, здесь множество маленьких магазинчиков и мелких мастерских. Первые этажи старых викторианских зданий занимают магазины, мастерские портных, лудильщиков и халяльные [287]лавки; с чугунных решеток балконов второго этажа свисает сохнущее белье; извилистые улицы оглашают крики уличных торговцев, траурные гонги бродячих торговцев рыбой и детский смех.