Кортни. 1-13 (СИ)

– Заверяю вас, что отныне мы всеми силами и со всей страстью будем осуществлять идеал республики.
Когда премьер-министр закончил говорить, Шаса пересек комнату и выключил радио; потом повернулся, сунув руки в карманы, сутулясь, и посмотрел в лицо собравшимся. Все были потрясены и подавлены. Сто пятьдесят лет эта земля была английской, и сознание этого служило источником огромной гордости и ощущения полной безопасности. Но теперь все менялось, и они испугались. Даже Шаса испытывал неуверенность и чувство потери.
– Он не серьезно. Еще одна его подачка Volk’у. Эти африкандеры вечно болтают о республике, – с надеждой сказала Сантэн, но Блэйн покачал головой.
– Мы еще недостаточно знаем этого человека. Знаем только, что он писал, когда издавал «Ди Трансваалер», и с какой энергией, решимостью и одержимостью проводил сегрегацию нашего общества. Но одно нам о нем известно: все, что он говорит, он воспринимает серьезно и никому не позволит встать у него на пути. – Он взял Сантэн за руку. – Нет, сердце мое. Ты ошибаешься. Это не пустая трескотня.
Они посмотрели на Шасу, и Сантэн спросила у обоих мужчин:
– Что вы будете делать, chеri?
– Не думаю, что у меня есть выбор. Говорят, он не выносит возражений, а я его противник. Я боролся за избрание Донгеса. Когда он в понедельник объявит список членов правительства, меня в нем может не быть.
– Вернуться на прежнюю скамью будет трудно, – заметил Блэйн.
– Невероятно трудно, – согласился Шаса. – И я этого делать не стану.
– О chе́ri! – воскликнула Сантэн. – Ты не можешь отказаться от своего места – после всех наших жертв, после таких тяжких трудов и стольких надежд!
– Узнаем в понедельник.
Шаса пожал плечами, стараясь не показать, как горько разочарован. Власть была в его руках совсем недолго, но он успел почувствовать ее вкус и насладиться им. К тому же он знал, что очень много может дать стране, что многие его усилия почти готовы принести урожай. Тяжело будет смотреть, как они увядают и гибнут вместе с его амбициями еще до того, как он испробовал первые плоды, но Фервурд изгонит его из кабинета. Шаса в этом не сомневался.
– «Если можешь с достоинством встретить и катастрофу»  [268], – процитировала Сантэн и весело рассмеялась; голос ее лишь чуть дрожал. – А теперь, chеri, открой бутылку шампанского. Единственное средство от бед, предсказанных Киплингом.
Шаса вошел в свой кабинет в парламенте и с сожалением осмотрел его. Пять лет это был его кабинет. А теперь придется упаковать книги, мебель и картины; панели и ковры он оставит в дар государству. Он надеялся внести гораздо больший вклад; поморщившись, он в последний раз сел за свой стол и попытался понять, где ошибся и что можно было бы сделать, если ему позволят. Зазвонил телефон на столе. И Шаса поднял трубку до того, как взяла свою секретарша в приемной.
– Говорит секретарь премьер-министра, – услышал Шаса и на мгновение подумал, что речь о покойном, а не о его преемнике.
– Премьер-министр хотел бы увидеться с вами, как только вам будет удобно.
– Конечно. Приду немедленно, – ответил Шаса и, кладя трубку, подумал: «Итак, он хочет лично выгнать меня».
Фервурд заставил его ждать всего десять минут, и, когда Шаса вошел в его кабинет, встал из-за стола и извинился.
– Прошу прощения. Очень занятой день.
Шаса улыбнулся такой мягкой характеристике. Улыбка не была принужденной, потому что Фервурд использовал все свое незаурядное обаяние, говорил мягко и ласково, без тех резких интонаций, какие звучали в публичных выступлениях, и на самом деле вышел из-за стола и по-дружески пожал Шасе руку.
– Я непременно должен поговорить с вами, как говорил уже со всеми членами своего кабинета.
Шаса так сильно вздрогнул, что отнял руку, и они уставились в лицо друг к другу.
– Я никому не отдал портфель министра горной промышленности, и, конечно, нет человека, лучше подходящего для этой работы, чем вы. Мне нравились ваши выступления в старом кабинете. Вы знаете, о чем говорите.
 
– Не стану делать вид, что не удивлен, господин премьер-министр, – негромко сказал Шаса, и Фервурд усмехнулся.
– Хорошо иногда быть непредсказуемым.
– Почему? – спросил Шаса. – Почему я? – Фервурд наклонил голову набок характерным красноречивым жестом, но Шаса настаивал: – Я знаю, господин премьер-министр, вы предпочитаете говорить прямо, поэтому скажу. У вас нет причин считать меня союзником.
– Это верно, – согласился Фервурд. – Но мне не нужны льстецы и подхалимы. Их у меня достаточно. Я принял во внимание, что ваша работа жизненно важна для благосостояния нашей страны и что никто не сможет делать ее лучше. Я уверен, мы научимся работать вместе.
– Это все, господин премьер-министр?
– Вы сами упомянули, что я люблю говорить прямо. Что ж, это не все. Вы, вероятно, слышали мое первое выступление в качестве премьер-министра, в котором я призвал объединить две части нашего белого населения, слышали мой призыв к бурам и британцам забыть старую вражду и общими усилиями создавать республику. Как бы это выглядело, если бы на следующем вздохе я выгнал из своего правительства единственного англичанина?
Оба рассмеялись, и Шаса покачал головой.
– В вопросе о республике я буду противостоять вам, – предупредил он и на мгновение словно сквозь щель увидел холодную, цельную суть человека, который никогда не склонится к противоположному мнению, но щель тут же закрылась, и Фервурд усмехнулся.
– Тогда мне придется убедить вас, что вы ошибаетесь. А тем временем вы будете моей совестью – как звали того героя диснеевского фильма?
– Какого именно?
– Фильма о кукле – Пиноккио. Как там звали сверчка?
– Сверчок Джимми, – сказал Шаса.
– Да, а тем временем вы будете моим сверчком Джимми. Принимаете задание?
– Мы оба знаем, что это мой долг, господин премьер-министр.
Говоря это, Шаса цинично подумал: «Разве не примечательно, что, когда диктует честолюбие, долг тут же его поддерживает?»
* * *
В этот день они ужинали не дома, но Шаса, как только переоделся, зашел к Таре, чтобы рассказать ей новость.
Он объяснял причины, по которым принял предложение, а она наблюдала за ним в зеркале. Ее лицо оставалось спокойным, но в голосе звучало еле заметное презрение, когда она сказала:
– Рада за тебя. Я знаю, ты этого хотел, и знаю, что за новыми хлопотами, ты вряд ли заметишь, что я уехала.
– Уехала? – переспросил он.
– Наш договор, Шаса. Мы договорились, что я могу уезжать ненадолго, когда захочу. Конечно, я вернусь – это тоже часть нашего договора.
Он почувствовал облегчение.
– Куда ты поедешь – и на сколько?
– В Лондон, – ответила она. – На несколько месяцев. Хочу прослушать курс археологии в Лондонском университете.
Она пыталась скрыть невероятное, восхитительное возбуждение. Только сегодня, сразу после объявления состава нового кабинета, она получила весточку от Молли. Мозес наконец послал за ней, и она уже купила Бенджамину, Мириам и себе билеты на «Пенденнис-Касл» до Саутгемптона. Она отвезет ребенка к отцу.
Отплытие почтового парохода – значительное событие для жителей портового города, и его отмечали все независимо от положения в обществе. Палубу заполнял шумный народ. Бумажные ленты соединяли корабль с причалом разноцветной паутиной, которую раскачивал юго-восточный ветер. Негритянский оркестр на причале соперничал с корабельным оркестром на палубе, и любимой старой «Алабаме» Кейпа отвечала «Да хранит вас Бог до нашей новой встречи».
Шасы не было. Он улетел в Китовый залив, потому что на консервной фабрике возникли непредвиденные осложнения. Не было и Шона: он сдавал экзамены в «Академии Костелло», но Блэйн и Сантэн привели остальных детей проводить Тару в плавание.
Они стояли небольшой семейной группой, окруженные толпой, каждый держал ленту и махал ею Таре, которая стояла на палубе А первого класса. Когда между кораблем и причалом появился просвет, загремели фанфары. Ленты начали рваться и падать в темную воду внутренней гавани. Буксиры развернули нос корабля к выходу из гавани, и гигантский винт взбил воду в пену, выводя корабль в Столовый залив.