Кортни. 1-13 (СИ)
Было очень маловероятно, что Клер поймет, что находится на сцене. Протея росла густо, шум водопада перекрывал любой другой шум, невольные аханья и хихиканье, и вообще, приступив к делу, Клер становилась слепа и глуха ко всему вокруг. Шон назначил Снотти организатором и продавцом билетов. В награду сам Снотти посещал субботние представления бесплатно. Они неохотно решили ограничить посещение одного сеанса десятью зрителями, но даже это означало еженедельный доход в восемнадцать фунтов. Так продолжалось почти три месяца, что само по себе было чудом, потому что после первого дневного представления вся школа ходила ходуном.
Устная реклама действовала так здорово, что Снотти мог принимать деньги авансом и без всяких ограничений, и все равно его книга записи была заполнена до самых каникул, а мальчишки экономили так старательно, что резко сократилась выручка школьной кондитерской. Снотти как раз старался уговорить Шона начать представления и среди недели или увеличить число зрителей, когда первые слухи достигли учительской.
Проходя мимо окна раздевалки, учитель истории услышал, как два довольных зрителя обсуждали подробности предыдущего субботнего представления. Директор не смог заставить себя отнестись к этому серьезно. Мысль казалась ему совершенно невозможной. Тем не менее он знал, что его долг тактично предупредить мисс Ист о гуляющих по школе отвратительных слухах.
Однажды в пятницу после уроков он отправился в класс рисования и появился там в самый неподходящий момент. Клер к этому времени совершенно отказалась от скрытности, потому что ее желания граничили с саморазрушительной яростью. Они с Шоном лежали на столе в глубине класса, и прошло несколько секунд, прежде чем они поняли, что в комнате с ними директор школы.
* * *Для Шасы все случилось как будто сразу. Исключение Шона из Бишопа стало бомбой, разорвавшейся в Вельтевредене. Когда это произошло, Шаса был в Йоханнесбурге: его вызвали со встречи с представителями министерства горной промышленности для телефонного разговора с директором школы. Тот не стал сообщать по открытой линии никаких подробностей, и Шаса тотчас вылетел в Кейптаун, а прямо с летного поля отправился в школу.
Ошеломленный, кипящий от гнева, услышавший от директора красочные подробности Шаса вел ревущий «ягуар» по нижним склонам Столовой горы к Вельтевредену.
Он с самого начала неодобрительно отнесся к женщине, которую Тара поселила в коттедже. В ней было все, что он презирал: большая отвислая грудь, глупые претензии на передовые взгляды и артистичность. Картины ее были отвратительны, пестрая мазня и детская передача перспективы, а отсутствие таланта и вкуса она пыталась скрыть за португальскими сигаретами, сандалиями и кричаще яркими юбками. Он решил вначале разобраться с ней.
Однако она бежала, оставив коттедж в полном беспорядке. Столкнувшись с этой неожиданностью, Шаса весь свой нерастраченный гнев донес до большого дома и, ворвавшись в прихожую, с криками стал искать Тару.
– Где этот паразит? Я спущу ему шкуру с задницы!
Остальные дети, все трое, смотрели через перила с галереи второго этажа. Они были в ужасе. Огромные глаза Изабеллы напоминали глаза диснеевских оленей.
Шаса увидел детей и крикнул:
– Немедленно марш по комнатам! Это касается и вас, барышня! – Они сделали приседание и разбежались. А Шаса вдогонку крикнул: – И скажите брату, что я немедленно хочу его видеть в оружейной.
Все трое побежали в детское крыло: каждому хотелось первым передать ужасную весть. Оружейная была семейным эквивалентом зеленой площади в Тауэре, где совершались казни.
Гаррик добежал первым и заколотил в дверь комнаты Шона.
– Отец требует тебя немедленно… – закричал он.
– В оружейную… – подхватил Майкл, а Изабелла, которая безнадежно отстала от братьев, задыхаясь, пропищала:
– Он спустит тебе шкуру с задницы!
Она раскраснелась, дрожала от возбуждения и очень надеялась, что Шон, после того как папа выполнит угрозу, покажет ей свой зад. Она не могла представить себе, как это будет выглядеть, и гадала, сделает ли папа из спущенной шкуры ковер на пол оружейной, как из шкур зебр и львов. Это было самое волнующее событие за всю ее жизнь.
В прихожей Тара пыталась успокоить Шасу. За время их брака она лишь раз или два видела его в такой ярости, и всегда речь шла о семейной чести и угрозе доброму имени. Ее усилия оказались тщетны. Он устремил на нее свой единственный сверкающий глаз.
– Будь ты проклята, глупая баба! Это твоя вина. Это ты настояла на том, чтобы поселить ее в Вельтевредене!
Шаса ворвался в оружейную: его голос отчетливо долетал до Шона, который спускался по лестнице, собираясь с духом, чтобы встретить наказание. До сих пор стремительное развитие событий захватило Шона так врасплох, что он не мог ясно думать. И теперь, спускаясь, напряженно размышлял, готовясь защищаться. Миновал мать, все еще стоявшую на черно-белых мраморных плитах посреди прихожей, и Тара напряженно и ободряюще улыбнулась.
– Я пыталась помочь, дорогой, – прошептала она. Они никогда не были близки, но гнев Шасы сделал их союзниками.
– Спасибо, мама.
Шон осторожно постучал в дверь оружейной и, услышав отцовский рык, открыл ее. Старательно закрыл за собой и прошел на средину львиной шкуры, где остановился и вытянулся.
Наказания в Вельтевредене вершились по раз навсегда установленному ритуалу. На стол для ружей выкладывали пять хлыстов для верховой езды, все разной длины, веса и способности причинить боль. Шон знал, что отец будет театрально выбирать хлыст, который как бы подходил для такого случая, и сегодня почти несомненно возьмет самый длинный, с рукоятью из китового уса. Шон невольно взглянул на кожаное кресло у очага: ему прикажут лечь туда и взяться за задние ножки. Отец – игрок в поло, игрок международного класса, у него запястья как стальные пружины, и по сравнению с его ударами трость директора школы кажется пуховкой.
Шон намеренно отогнал страхи, поднял подбородок и спокойно посмотрел на отца. Шаса стоял перед очагом, сцепив руки за спиной, и покачивался на пятках.
– Тебя исключили из Бишопа, – сказал он.
Хотя директор во время длинной нотации не говорил об этом, для Шона новость не стала неожиданностью.
– Да, сэр, – сказал он.
– Мне трудно поверить в то, что мне о тебе рассказали. Правда ли, что ты устроил спектакль с участием своим… и этой женщины?
– Да, сэр.
– И позволил друзьям смотреть?
– Да, сэр.
– И брал с них за это деньги?
– Да, сэр.
– По фунту с головы?
– Нет, сэр.
– Что значит «нет, сэр»?
– По два фунта, сэр.
– Ты Кортни. Все, что ты делаешь, отражается на всей семье. Ты это понимаешь?
– Да, сэр.
– Да что ты заладил! Ради всего святого, как ты мог?
– Это она начала, сэр. Сам бы я до такого не додумался.
Шаса смотрел на сына, и вдруг его гнев испарился. Он вспомнил, как сам почти в таком же возрасте стоял перед Сантэн. Она не стала его бить, но заставила принять ванну с лизолом и подвергла унизительному медицинскому осмотру. Он помнил девушку, бойкую шлюшку на год или два старше его, с выгоревшими на солнце волосами и озорной улыбкой – и едва не улыбнулся сам. Она высмеивала его, дразнила и заставила наделать глупостей, и все же он чувствовал странное ностальгическое тепло. Его первая настоящая женщина… можно забыть сотни других, но первую – никогда.
Шон увидел, что гневное выражение из глаз отца исчезло, и решил воспользоваться этой переменой.
– Я понимаю, что стал причиной скандала, связанного с семьей, и знаю, что должен получить по заслугам… – Отцу это понравится. Одно из его любимых выражений «Принимай, что заслужил, как мужчина». Он видел, что отец еще больше смягчился. – Я понимаю, как глупо себя вел, но хочу перед поркой сказать: извини, что заставил стыдиться меня. – Это не вполне соответствовало истине, и инстинктивно Шон понимал это. Отец сердился из-за того, что Шон позволил себя поймать, но в глубине души гордился проявленной сыном решимостью.