Кортни. 1-13 (СИ)
Тара быстро разложила листки на столе и достала из кармана юбки маленький фотоаппарат величиной с зажигалку. Она еще не привыкла к механизму, и ее руки нервно дрожали. Она впервые делала это.
Молли передала ей фотоаппарат в последнюю встречу и сказала: ее друзья так довольны работой Тары, что хотят эту работу облегчить. Собственные пальцы казались Таре сосисками, когда она нажимала на маленькие кнопки, и она дважды сфотографировала каждую страницу, чтобы уменьшить возможные ошибки в режиме съемки. Затем она спрятала фотоаппарат в карман, сложила листки в папку и положила папку в чемоданчик точно так, как та лежала там прежде.
Она так нервничала, что почувствовала: мочевой пузырь вот-вот лопнет, и побежала по коридору в туалет на первом этаже.
Пять минут спустя она вынесла на террасу серебряный чайник в стиле королевы Анны. Обычно это раздражало Шасу: он не любил, когда Тара подменяла слуг, особенно в присутствии гостей.
– Мне трудно поверить, что это нечто большее, чем просто здоровое мальчишество, господин директор.
Сидя перед директором и положив руки на колени, Шаса хмурился.
– Я пытался смотреть с такой точки зрения. – Директор с сожалением покачал головой. – Учитывая особое отношение вашей семьи к школе, я был как мог снисходителен и терпим. Однако, – он многозначительно помолчал, – мы имеем дело не просто с отдельными случаями. Не одна или две мальчишеские шалости, но состояние сознания, образец неверного поведения во всем – вот что особенно тревожит. – Директор замолчал и взял у Тары чашку. – Прошу прощения, миссис Кортни, но мне это причиняет такую же боль, как вам обоим.
Тара негромко сказала:
– Я верю. Я знаю, что для вас каждый мальчик словно родной сын. – Она взглянула на Шасу. – Муж не хотел признавать существование этой проблемы.
За легкой улыбкой она скрыла самодовольство. Шон всегда был ребенком Шасы, волевым, не думающим о других. Она не могла понять и принять в нем признаки жестокости. Она помнила, каким эгоистичным и неблагодарным он был еще до того, как научился говорить. Младенцем он насыщался у ее груди и давал знать, что удовлетворен, больно кусая сосок. Конечно, она любила его, но нравился он ей мало. Научившись ходить, он сразу направился к отцу, всюду бродил за ним, как щенок, и первым его словом было «папа». Это «папа» после того, как она выносила его, такого крупного, выносила с трудом, родила и кормила, обидело Тару. Что ж, теперь это был сын Шасы. Она смотрела, как муж пытается справиться с проблемой, и получала презрительное удовольствие от того, как ему неуютно и неловко.
– Он спортсмен от природы, – говорил между тем Шаса, – и прирожденный вожак. У него живой ум. Я убежден, что он соберется. В конце прошлой четверти, увидев табель, я как следует всыпал ему и сегодня вечером снова всыплю, чтобы он одумался.
– На некоторых мальчиков трость не оказывает никакого действия, вернее, вызывает противоположный эффект. Ваш Шон смотрит на наказания, как солдат на боевые раны – считает их знаком отличия за свою доблесть.
– Я всегда возражала против того, чтобы муж бил детей, – сказала Тара, и Шаса бросил на нее предостерегающий взгляд, но директор продолжал:
– Я сам пытался применить к нему трость, миссис Кортни. Он принимает порку как некое социальное отличие.
– Но он хороший атлет, – снисходительно повторил Шаса.
– Я вижу, вы, как и я, предпочитаете термину «спортсмен» слово «атлет», – кивнул директор. – Шон для своего возраста очень развит и зрел. Он сильней других мальчиков в классе и не колеблясь использует свою силу, чтобы выиграть, причем не всегда в соответствии с правилами игры. – Директор со значением посмотрел на Шасу. – У него живой ум, но отметки свидетельствуют, что он не хочет применять его в классе. Он использует свою сообразительность в гораздо менее похвальных делах. – Директор помолчал: он понял, что сейчас не время приводить преданному отцу красноречивые примеры и продолжил: – Как вы уже заметили, он прирожденный вожак. К несчастью, он собирает вокруг себя наименее желательные школьные элементы; он сколотил из них шайку, которая терроризирует остальных учеников; даже старшеклассники его боятся.
– Мне трудно в это поверить, – сказал Шаса, мрачнея.
– Буду прям, мистер Кортни: в характере Шона есть злобность и мстительность. Конечно, я надеюсь на смягчение его нрава. Однако если этого не случится, мне придется принять серьезное решение относительно будущего Шона в Бишопе.
– Я так хотел, чтобы он стал лучшим учеником, как я сам когда-то, – признался Шаса. Директор покачал головой.
– Он далек от того, чтобы стать лучшим учеником, и, если не подтянется к концу года, я с величайшей неохотой вынужден буду просить вас забрать его из Бишопа.
– Боже мой! – выдохнул Шаса. – Вы серьезно?
– Мне жаль, но это так.
* * *Удивительно, что директор Бишопа вообще взял на работу Клер Ист. Причина заключалась в том, что работа была временная – договор всего на полгода, чтобы заменить заболевшего учителя рисования. Жалование обещали столь незначительное, что были только еще два кандидата, и оба совершенно неприемлемые.
На собеседование к директору Клер пришла одетая так, как не одевалась шесть лет, с тех пор как ей исполнился 21 год. Однако по такому случаю она извлекла вещи из забытого старого чемодана. Тускло-зеленое платье с застегнутым высоким воротом соответствовало представлениям директора о приличном женском наряде. Длинные черные волосы Клер заплела в косу и соорудила на затылке тугой пучок, а для показа отобрала только пейзажи и натюрморты: эти темы интересовали ее примерно тогда же, когда она носила целомудренное шерстяное платье. В школе Бишопа рисование не относилось к главным предметам; уроки посещали те ученики, которые не проявляли интереса к наукам.
Классы рисования размещались в стороне от главного здания школы, и, обретя определенную свободу поведения, Клер вернулась к своему обычному стилю одежды: широкие свободные юбки ярких расцветок и рисунков и блузки мексиканского стиля, как те, которые носила в «Изгое» [259]Джейн Расселл. Учась в Лондонской школе искусств, Клер пять раз смотрела этот фильм и старалась подражать Джейн Рассел, хотя, конечно, знала, что груди у нее лучше, чем у Рассел, такие же большие, но более высокие и заостренные.
Длинные волосы она ежедневно убирала в разные прически, а на уроках всегда сбрасывала сандалии и расхаживала по классу босиком, куря черные португальские сигареты: один из ее любовников приносил ей их тысячами.
Шон совершенно не интересовался рисованием. Он оказался на уроке в результате естественного отторжения. Физика и химия требовали слишком больших усилий, а география оказалась еще скучнее рисования.
Шон влюбился в Клер Ист в то мгновение, когда она вошла в класс. Когда она впервые остановилась у его мольберта, чтобы рассмотреть пеструю мазню на листе бумаги для рисования, он понял, что она на дюйм ниже его ростом, а когда Клер протянула руку, чтобы подправить неровную линию, он увидел, что она не выбрила подмышки. Этот клочок темных жестких волос, блестящих от пота, вызвал у него невероятно болезненную эрекцию.
Он пытался произвести на нее впечатление мужской надменностью, а когда ничего не вышло, произнес проклятие, которое обычно адресовал своим пони. Клер Ист отправила его с запиской к директору, и директор четыре раза сильно ударил его тяжелой малаккской тростью, сопровождая удары назиданием:
– Вам придется узнать, молодой человек, ШЛЕП, что в стенах школы безобразничать запрещено, ШЛЕП, в особенности браниться, ШЛЕП, и особенно при женщинах, ШЛЕП.
– Большое спасибо, господин директор.
Согласно традиции следовало поблагодарить за наказание и не тереть больное место в присутствии великого человека. Когда Шон вернулся на рисование, малаккская трость нисколько не ослабила его пыла, напротив, невероятно разожгла, но Шон понял, что нужно менять тактику.