Кортни. 1-13 (СИ)
– Вот так, чемпион. Мы еще увидим тебя однажды в зелено-золотом джерси.
Трогательно было видеть благодарную улыбку Гаррика, и Блэйн переглянулся с Сантэн. Совсем недавно они обсуждали полную незаинтересованность Шасы в этом ребенке и как пагубно это сказывается на Гаррике. Приходилось признать, что их опасения были безосновательными. Больше стоило тревожиться за двоих остальных.
Майкл в игре не участвовал – он повредил запястье. Повреждение было загадочное: исключительно болезненное, оно тем не менее не оставило ни следа на коже. Удивительно, но всякий раз, когда предстояли тяжелые физические усилия, тренировки, у Майкла заболевало запястье или колено. Блэйн нахмурился, поглядев на Майкла, который сидел за столом под дубами рядом с Тарой; они оба склонили головы к книжке стихов. Оба ни разу не взглянули в сторону поля, откуда доносились крики, смех и смелые реплики. Блэйн твердо верил в старую истину, гласившую, что у молодого человека должен быть дисциплинированный ум в здоровом теле; молодой человек должен активно участвовать в здоровых и грубоватых жизненных стычках. Он говорил об этом с Тарой, и хотя та обещала подталкивать Майкла к участию в спорте и играх, Блэйн не видел никаких свидетельств того, что она это делает.
Сзади послышался приглушенный хор возгласов и хихиканья, и Блэйн оглянулся. Где бы в эти дни ни находился Шон, рядом каким-то чудом возникала толпа молодых женщин. Он привлекал их, как полное спелых плодов дерево притягивает мышанок. Блэйн понятия не имел, откуда эти девочки; среди них он узнал дочерей управляющего поместьем и немецкого винодела, выписанного Шасой, и красивую светловолосую дочь американского консула, но остальные были ему незнакомы – вероятно, дочери полдюжины политиков и членов дипломатического корпуса, которые были обычными гостями по субботам за чаем в Вельтевредене. «Мне не стоит вмешиваться, – говорил себе Блэйн. – Но нужно поговорить об этом с Шасой. С Тарой говорить бесполезно. Она для этого слишком мягка».
Блэйн огляделся и увидел, что Шон отошел от стола и направился к лошадям. Вместе с конюхом он принялся осматривать переднюю ногу своего любимого пони, мощного жеребца, которого Шон назвал Кеньятта, потому что он был черный и свирепый [258].
«Вот и оказия», – сказал себе Блэйн и подошел к Шасе. Они вместе измерили рулеткой ногу пони – единственное слабое место – и выпрямились.
– Как дела у Шона в школе Бишопа? – небрежно спросил Блэйн, и Шаса удивился.
– С вами говорила Тара? – спросил он. В начале года Шон перешел в старшие классы; в подготовительной школе он был одним из лучших учеников и капитаном спортивной команды.
– Неприятности? – спросил Блэйн.
– Ну, не без того, по возрасту, – пожал плечами Шаса. – Все будет в порядке. Он слишком способный, чтобы в конце концов все не обошлось.
– А что случилось?
– Не о чем беспокоиться. Он стал непослушным, и его оценки ухудшились. Я поучил его хлыстом – единственный язык, которым он бегло владеет. Все будет в порядке, Блэйн, не волнуйтесь.
– Некоторым все дается слишком легко, – заметил Блэйн. – И у них вырабатывается привычка свободно идти по жизни. – Он заметил, что Шаса слегка ощетинился, и понял, что тот принял замечание на свой счет. «Хорошо, – подумал он, – так ему и надо», – и продолжил: – Кому знать, как не тебе, Шаса. У тебя та же слабость.
– Думаю, вы имеете право так со мной разговаривать. Единственный в мире человек, который имеет на это право, – сказал Шаса. – Но не ждите, что мне это понравится, Блэйн.
– Вероятно, молодой Шон тоже не принимает критику, – сказал Блэйн. – Я говорю о нем, а не о тебе. Может, хватит о тебе? Но уж раз мы начали, позволь старому псу предостеречь вас. Прежде всего, не относись к поведению Шона слишком легко: если не остановить его сейчас, однажды ты можешь столкнуться с серьезной проблемой. Некоторым нужен постоянный стимул, иначе им становится скучно. Думаю, Шон из таких. Им постоянно нужны острые ощущения, опасность. Следи за ним, Шон.
– Спасибо, Блэйн, – кивнул Шаса, не испытывая никакой благодарности.
– А теперь о тебе, Шаса. Ты относишься к жизни как к игре.
– Конечно. Жизнь и есть игра.
– Если ты действительно в это веришь, у тебя нет права брать на себя ответственность министра, – негромко сказал Блэйн. – Нет, Шаса, ты взял на себя ответственность за благополучие шестидесяти миллионов человек. И это не игра, а святая истина.
Они остановились и повернулись друг к другу.
– Подумай об этом, Шаса, – сказал Блэйн. – Мне кажется, впереди нас ждут мрачные и трудные дни, ставка в твоей игре теперь не увеличение дивидендов твоей компании – на кону выживание нации, и, если ты потерпишь поражение, это будет означать гибель знакомого нам мира. От твоего проигрыша пострадаешь не ты один…
Блэйн повернулся к подбежавшей к нему Изабелле.
– Дедушка! Дедушка! – кричала девочка. – Я хочу показать тебе нового пони, которого подарил мне папа.
Оба посмотрели на красивую малышку.
– Да, Шаса, не ты один, – повторил Блэйн и взял девочку за руку. – Хорошо, Белла, – сказал он. – Пошли на конюшню.
* * *Шаса обнаружил, что слова Блэйна подобны семенам стрелолиста. Вцепившись тебе в одежду, они вызывают лишь зуд, но постепенно вонзаются в кожу, и тогда начинается настоящая боль. Слова тестя по-прежнему звучали в его ушах, когда утром в понедельник он вошел в зал заседаний правительства и занял место в конце стола, как подобало самому молодому из собравшихся.
До разговора с Блэйном Шаса считал эти встречи не более важными, чем, скажем, заседания совета директоров «Горно-финансовой компании Кортни». Естественно, он тщательно готовился к ним; полными и связными были не только его собственные заметки: он собрал подробные досье и на каждого члена кабинета. В этой работе ему помогал Блэйн, результаты были внесены в компьютер компании и там постоянно обновлялись. Проведя в политике всю жизнь, Блэйн стал искусным аналитиком и сумел проследить тайные и скрытые нити верности и преданности, которые связывали эту группу влиятельных людей и делали ее одним целым.
В самом широком смысле все они за исключением Шасы были членами «Бродербонда» – «Братства» – ненавидимого тайного общества коренных африкандеров, единственной целью которого было предоставление африкандерам преимущества перед всеми прочими и на всех уровнях: от национальной политики через бизнес и экономику вплоть до образования и гражданской службы. Ни один чужак не мог понять всю разветвленность этого общества: его защищала завеса тайны, которую не смел прорвать ни один африкандер. Это общество объединяло их всех независимо от того, принадлежали ли они к кальвинистской Голландской реформированной церкви или даже к самой крайней церкви Допер, Иоанна Крестителя, или протестансткой церкви Хервормд, которая третьим пунктом своего устава провозглашала, что небеса принадлежат исключительно белым. «Бродербонд» объединял даже южан, капских националистов и суровых северян.
Приводя в порядок свои заметки, которые ему не понадобятся, потому что он уже все запомнил, Шаса окинул взглядом стол и увидел, что две противоборствующие силы кабинета расположились как армейские группировки. Шаса открыто поддерживал южан под предводительством доктора Теофилуса Донгеса, одного из старейших: он был членом правительства с 1948 года, когда власть перешла к националистам под руководством доктора Малана. Донгес – партийный лидер в Кейпе, и Манфред Деларей – один из его людей. Однако эта группа меньше и не такая влиятельная, как другая. Северяне представляют Трансвааль и Свободную Оранжевую республику, и в их число входят самые влиятельные политики страны.
Странно, но внимание Шасы в этом собрании влиятельных и могущественных людей прежде всего привлек человек, который был сенатором столько же лет, сколько сам Шаса – членом нижней палаты, с 1948 года. Фервурд был издателем газеты «Ди Трансваалер», а до этого – профессором Стелленбосского университета. Шаса знал, что Манфред Деларей студентом слушал его лекции и профессор приобрел большое влияние на него. Однако сейчас они оказались в разных лагерях: Фервурд входил в северную группировку. С 1950 года он был министром по делам туземцев, обладал почти божественной властью над черным населением, и его имя стало синонимом расовой сегрегации во всех слоях общества.