Кортни. 1-13 (СИ)

– Слишком хорошо, чтобы быть правдой! – удивлялась своей удаче Китти. – В эту часть мы вмонтируем кадры красивых черных танцовщиц в ночном клубе Соуэто.
На обратном пути в миссию Китти попросила Тару снова заехать на железнодорожную станцию – для окончательной разведки. Камеры они оставили в «паккарде», и двое железнодорожных полицейских в белых костюмах без особого интереса наблюдали, как они ходят по почти пустым платформам, которые в часы пик заполнялись тысячами черных пассажиров. Китти негромко показывала своей группе заранее намеченные места и объясняла, что снимать.
Вечером Мозес ужинал вместе со всеми в столовой миссии, и хотя разговор был легким и веселым, в смехе угадывалось сдержанное напряжение. Когда Мозес вышел, Тара пошла за ним к «бьюику», припаркованному в темноте за зданием миссии.
– Я хочу сегодня ночью быть с тобой, – жалобно сказала она. – Мне так одиноко без тебя.
– Это невозможно.
– Сейчас темно, мы могли бы поехать на пляж, – взмолилась она.
– Патрули полиции охотятся как раз за такими парочками, – ответил Мозес. – И в следующий уик-энд ты увидишь себя в «Санди таймс».
– Тогда займись со мной любовью здесь.
Мозес рассердился.
– Ты как избалованный ребенок: думаешь только о себе и своих желаниях; даже сейчас, на пороге великих событий, ты готова пойти на риск и все погубить.
Почти всю ночь Тара лежала без сна и слушала мирное дыхание Китти на железной кровати у противоположной стены кельи.
Уснула она перед рассветом и проснулась, чувствуя тошноту и тяжесть, когда Китти в розовой полосатой пижаме весело выпрыгнула из постели, торопясь навстречу дню.
– Двадцать шестое июня! – воскликнула она. – Наконец великий день настал!
За ранним завтраком все выпили по чашке кофе, и только. Тара слишком плохо себя чувствовала, а остальные чересчур волновались. Накануне Хэнк проверил все оборудование, но теперь, прежде чем погрузить его в «паккард», проделал это снова, и они поехали на вокзал.
Было сумрачно, еще горели редкие уличные фонари, и в их свете стремительно перемещались орды черных рабочих. Однако к тому времени как съемочная группа добралась до станции, первые лучи солнца осветили вход в нее; освещение было идеальным для съемки. Тара заметила у главного входа два полицейских фургона «Черная Мария», а вместо двух молодых констеблей, дежуривших накануне, под часами стояли восемь сотрудников железнодорожной полиции. Они были в синих мундирах и черных шляпах с острым верхом, на кожаных ремнях пистолеты в кобуре, в руках дубинки.
– Их предупредили! – воскликнула Тара, останавливая машину через улицу от полицейских фургонов. – Они ждут неприятностей. Только посмотрите!
Китти, отвернувшись, отдавала последние указания Хэнку на заднем сиденье, но, когда Тара посмотрела на нее, ожидая реакции на появление полиции, что-то в выражении лица Китти, в ее нежелании смотреть в глаза заставило Тару умолкнуть.
– Китти? – спросила она. – Эти полицейские… Кажется, вы… – Она осеклась, кое-что вспомнив. Накануне вечером по дороге с пляжа Китти попросила ее остановиться у почты в Хьюмвуде: ей понадобилось послать телеграмму. Однако в окно почты с противоположной стороны улицы Тара видела, что Китти зашла в телефонную будку. Тогда это ее удивило.
– Вы! – ахнула она. – Это вы предупредили полицию!
– Послушайте, дорогая! – вспылила Китти. – Эти люди хотят, чтобы их арестовали. В этом вся соль. А я хочу снять, как их арестуют. Я сделала это ради их самих… – она замолчала и наклонила голову. – Слушайте! Они идут!
Послышалось слабое пение, пение сотен голосов. Полицейские у входа на станцию зашевелились и принялись переглядываться.
– Ладно, Хэнк! – приказала Китти. – Начинаем!
Все члены группы выскочили из машины и разошлись по указанным им местам, прихватив с собой оборудование.
Командовал полицией офицер с золотой цепочкой на шапке. Тара по собственному опыту достаточно хорошо знала полицейские знаки различия, чтобы понять, что это капитан. Он отдал приказ констеблям. Двое направились через улицу к телевизионщикам.
 
– Снимай, Хэнк! Не выключать камеру! – услышала Тара голос Китти. Пение стало громче. Прекрасный африканский рефрен охотников «Nkosi Sikelel’ i Africa», произносимый тысячами голосов, заставил Тару содрогнуться.
Двое полицейских были на полпути через улицу, когда из-за магазинов и коттеджей показались первые ряды демонстрантов. Капитан торопливо окликнул полицейских.
Протестующие шли рядами по двадцать человек, взявшись за руки и заполнив улицу от тротуара до тротуара, и пели на ходу, а за ними двигалась черная толпа. Одни были в рабочих комбинезонах, другие в рванье, здесь шли и седовласые старики, и подростки. В середине первого ряда, возвышаясь над окружающими, с непокрытой головой, выпрямившись, как солдат, шел Мозес Гама.
Хэнк побежал через улицу, за ним последовал звукооператор. Держа камеру на плече, Хэнк отступал перед Мозесом, продолжая снимать; звукооператор записывал голос, взлетавший в гимне, грозном и величественном; это был голос самой Африки, и лицо Мозеса горело почти религиозным рвением.
Капитан торопливо выстроил своих людей поперек входа с надписью «Только для белых»; полицейские, бледные в лучах раннего солнца, нервно помахивали дубинками. Фронт толпы достиг здания и начал подниматься по ступенькам. Капитан вышел вперед и расставил руки, пытаясь остановить его. Мозес Гама поднял руку. Колонна остановилась, пение смолкло.
Поверх голов Тара видела капитана – высокого мужчину с приятным морщинистым лицом. Капитан улыбался. И это поразило ее прежде всего. Перед тысячами протестующих капитан продолжал улыбаться.
– Послушайте, – возвысил он голос, как учитель, обращающийся к расшалившемуся классу. – Вы знаете, что нельзя так делать, нехорошо. Вы ведете себя, как бузотеры, но я знаю, вы хорошие люди. – По-прежнему с улыбкой он остановил взгляд на людях в первом ряду. – Мистер Длоу и мистер Кандела, вы входите в комитет самоуправления, вам должно быть стыдно! – Он погрозил им пальцем, и те, кого он назвал, опустили головы и стыдливо заулыбались. Атмосфера марша начала меняться. Перед ними был отец, строгий, но милосердный, а они дети, озорные, но в глубине души хорошие и послушные.
– Расходитесь, все. Ступайте по домам, не глупите, – продолжал капитан, и колонна дрогнула. В первых рядах послышался смех, и те, кто неохотно присоединился к маршу, потихоньку начали расходиться. Полицейские позади капитана облегченно улыбались. Толпа колебалась, готовая отступить.
– Боже! – с горечью воскликнула Китти. – Проклятье! И все? Я зря потратила время…
Но тут из первого ряда на ступени поднялась высокая фигура, и раздался громовой голос, заставивший всех замолчать и замереть на месте. Люди перестали смеяться и улыбаться.
– Мой народ! – воскликнул Мозес Гама. – Это твоя земля. И твое божественное право жить в мире и достойно. Это здание принадлежит всем живущим здесь, у вас есть такое же право входить сюда, как у любого другого здесь. Я вхожу – кто со мной?
Из передних рядов послышались отдельные неуверенные возгласы поддержки, и Мозес повернулся к капитану полиции.
– Мы заходим, капитан. Арестуйте нас или посторонитесь.
В этот момент к платформе подошел поезд, полный черных пассажиров, которые высовывались в окна вагонов, приветственно кричали и топали.
– Nkosi Sikelel’ i Africa!– запел Мозес Гама и с высоко поднятой головой прошел под надпись «Только для белых».
– Вы нарушаете закон! – возвысил голос капитан. – Арестуйте этого человека!
Цепочка его подчиненных двинулась вперед, чтобы выполнить приказ. Толпа мгновенно взревела:
– Арестуйте меня! Меня тоже!
Люди бросились вперед, подхватив Мозеса, как волна серфера.
– Арестуйте меня! – кричали они. – Малан! Малан! Придите и арестуйте нас!
Толпа ворвалась во вход, унеся с собой белых полицейских, которые безуспешно пытались противостоять потоку тел.