Кортни. 1-13 (СИ)
– Теперь я не просто твоя жена. Я твоя раба до конца моих дней.
На рассвете радость ее померкла, и хотя ее прекрасное лунообразное лицо оставалось спокойным, в глубине души она плакала, когда Гама сказал:
– Будет еще всего одна ночь – по пути в Йоханнесбург. Потом мне придется покинуть тебя.
– Надолго? – спросила она.
– Пока не закончу свою работу, – ответил он, но его лицо смягчилось, и он погладил ее по щеке. – Ты ведь знала, что так будет. Я предупредил тебя: выходя за меня, ты выходишь за борьбу.
– Предупредил, – хриплым шепотом подтвердила она. – Но я не догадывалась, как больно будет разлучаться с тобой.
* * *На следующее утро они встали рано. Мозес купил подержанный «бьюик», старый и такой потрепанный, что он не мог вызвать ни интереса, ни зависти, но опытные механики Хендрика Табаки перебрали двигатель и закрепили подвески, внешне оставив машину нетронутой. В ней новобрачным предстояло вернуться в Йоханнесбург.
Хотя солнце еще не встало, весь крааль был в движении, и сестры Виктории приготовили для них завтрак. После еды наступило тяжелое время прощания с семьей. Виктория склонилась перед отцом.
– Иди с миром, дочь моя, – ласково сказал он ей. – Мы будем часто думать о тебе. Привози к нам в гости своих сыновей.
Мать Виктории плакала и причитала, словно это были похороны, а не свадьба, и Виктория не могла ее успокоить, хотя обнимала и говорила о своей любви и о своем долге. Наконец остальные дочери увели мать.
Вокруг были приемные матери Виктории, сводные братья, сводные сестры, дяди, и тети, и двоюродные братья и сестры – все, кто пришел из самых дальних районов Зулуленда. Виктории пришлось прощаться со всеми, хотя с некоторыми расставаться было особенно трудно. К числу таких относился Джозеф Динизулу, ее любимец среди родственников. Хотя он приходился ей сводным братом и был на целых семь лет младше, между ними всегда существовала особая связь. В своем поколении они были самыми умными и талантливыми, и, поскольку Джозеф жил на «Ферме Дрейка» у одного из старших братьев, они смогли продолжить дружбу.
Однако Джозеф не возвращался в Витватерсранд. Он сдал вступительные экзамены и был принят в элитную межрасовую школу Ватерфорд в Свазиленде, за его обучение взялась платить леди Анна Кортни. По иронии судьбы, это была та самая школа, куда Хендрик Табака отправлял своих сыновей Веллингтона и Рейли. Там их соперничество могло расцвести снова.
– Обещай мне, что будешь хорошо учиться, Джозеф, – сказала Вики. – Учение делает человека сильным.
– Я стану сильным, – заверил Джозеф. Он сохранил душевный подъем, вызванный речью Мозеса Гамы. – А можно мне навещать тебя и твоего мужа, Вики? Он такой, каким я хочу когда-нибудь стать.
Вики рассказала Мозесу о словах мальчика. Они были одни в старом «бьюике»: все свадебные дары и имущество Вики загромождали багажник и заднее сиденье. Молодожены покидали большой прибрежный амфитеатр Наталя, через проход в горах Дракенсберг поднимаясь в высокий вельд Трансвааля.
– Дети – наше будущее, – кивнул Мозес, глядя вперед на голубую змею крутой дороги, поднимавшейся на склон, мимо зеленых холмов Маджубы, где буры разбили англичан в первой из своих многочисленных битв с ними. – Старики безнадежны. Ты видела их на свадьбе. Как они брыкались и упирались, словно необъезженные быки, когда я попытался показать им путь… но дети, о, дети! – Он улыбнулся. – Они точно новые, чистые листы бумаги, можно написать все, что захочешь. Старики жестки и непреклонны, но дети – глина, мягкая глина, ждущая гончара. – Он поднял руку – длинную, красивую, руку хирурга или художника, с розовой ладонью, гладкой и не обезображенной мозолями от физической работы. – У детей нет морали, они не знают страха, смерть недоступна их пониманию. Всего этого они набираются позже, учась у старших. Из них получаются прекрасные солдаты, потому что они ни в чем не сомневаются, а чтобы нажать на курок, большой силы не требуется. Если враг их убивает, они становятся отличными мучениками. Окровавленный труп ребенка вселяет ужас и сожаления даже в самое твердое сердце. Да, дети – ключ к нашему будущему. Твой Христос знал, что делал, когда говорил: «Пустите детей ко Мне и не препятствуйте им» [246].
Виктория повернулась на кожаном сиденье «бьюика» и посмотрела на него.
– Твои слова жестоки и святотатственны, – прошептала она, разрываясь между любовью к нему и инстинктивным отвращением к его словам.
– Однако твое поведение доказывает их справедливость, – заметил он.
– Но… – Виктория замолчала, не решаясь продолжать, страшась ответа, – но ты говоришь, что мы должны использовать детей… – Она снова замолчала, и в ее сознании возникла картина детского отделения больницы. Самые счастливые месяцы ее обучения прошли среди малышей. – Ты предлагаешь использовать маленьких детей на передовой… как солдат?
– Если ребенок не может вырасти свободным человеком, ему лучше умереть в детстве, – сказал Мозес Гама. – Виктория, ты и раньше слышала, как я говорил это. Тебе пора научиться верить. Нет ничего, чего бы я не сделал, нет такой цены, которую я не заплатил бы за нашу победу. Если предстоит увидеть мертвыми тысячу маленьких детей, чтобы сотни тысяч могли вырасти свободными людьми, я назову такую сделку справедливой.
И Виктория Динизулу впервые в жизни испугалась по-настоящему.
* * *Эту ночь они провели в доме Хендрика Табаки в пригороде «Ферма Дрейка» и далеко за полночь смогли удалиться в отведенную им маленькую спальню, потому что очень многие хотели увидеть Мозеса Гаму: люди из отрядов «буйволов», из профсоюза шахтеров, посыльный от совета АНК и десятки просителей, которые собирались неслышно, как шакалы к льву, когда разнеслась весть, что Мозес Гама вернулся.
Виктория присутствовала на всех этих встречах, хотя все время молчала, сидя в углу. Вначале люди удивлялись ее присутствию, бросали в ее сторону быстрые взгляды и переходили к делу неохотно, под нажимом Мозеса. Они не привыкли к присутствию женщин при обсуждении серьезных вопросов. Однако никто из них не решался возразить, пока в комнату не вошел посыльный АНК. Совет, который он представлял, наделил его властью и полномочиями, и он первым заговорил о присутствии Виктории.
– Здесь женщина, – сказал он.
– Да, – кивнул Мозес. – Не просто женщина. Моя жена.
– Так не подобает, – сказал посыльный. – Этого нет в обычаях. Дело мужское.
– Наша цель – разрушить и сжечь все старые обычаи и создать новые. И в этом деле нам понадобится помощь всех наших людей. Не только мужчин, но и женщин и детей.
Наступила долгая пауза; посыльный ерзал под мрачным, безжалостным взглядом Мозеса.
– Женщина может остаться, – наконец капитулировал он.
– Да, – кивнул Мозес. – Моя жена останется.
Позже в темноте спальни, на узкой односпальной кровати, Виктория прижалась к нему, мягкие изгибы ее тела слились с его твердостью, и она сказала:
– Ты оказал мне честь, сделав частью своей борьбы. Я, как дети, хочу быть солдатом. Я задумалась и поняла, чем могу помочь.
– Расскажи, – попросил он.
– Женщины. Я могу организовать женщин. Начну с сестер в больнице, а потом будут и другие – все. Мы должны участвовать в борьбе рядом с мужчинами.
Его руки сильнее сжали ее.
– Ты львица, – сказал он. – Прекрасная зулусская львица.
– Я чувствую биение твоего сердца, – прошептала она, – и мое сердце бьется точно ему в такт.
Утром Мозес отвез Викторию в больницу. Она стояла на ступеньках и не уходила в дом. Отъезжая, он видел ее в зеркале заднего обзора. Она еще стояла там, когда он свернул на дорогу и влился в поток транспорта, направляясь назад в Йоханнесбург, к пригородной ферме «Ривония».
Этим утром он одним из первых прибыл в «Холм Пака» на заседание, куда накануне его пригласил посыльный.
Маркус Арчер встретил Мозеса на веранде язвительной улыбкой.