Кортни. 1-13 (СИ)

Тихим птичьим голосом девочка рассказывала, как лев пожирал тела ее родителей, оставляя только головы, кисти и ступни, а она смотрела на это с верхних ветвей. Страшный пир занял больше двух дней, причем иногда лев отвлекался, чтобы полизать рану от копья в плече. На третий день зверь попытался добраться до девочки, сдирал кору с дерева и страшно рычал. Наконец он отказался от добычи и ушел в лес, сильно хромая. Но девочка была слишком испугана, чтобы покинуть свой насест, и цеплялась за ветку, пока не потеряла сознание от утомления и горя, от жажды и страха.
Она рассказывала, а слуги тем временем заправляли джип и готовили его к поездке в Рунду. Шаса выехал, как только все было готово, и взял с собой мальчиков. Он не хотел оставлять их в лагере, когда поблизости бродит лев-людоед.
Они ехали всю ночь, снова переправились через свой мост и возвращались прежней дорогой, пока не выехали к дороге на Рунду. В середине дня, пыльные и усталые, они подъехали к взлетной полосе. Сине-серебряный «москит», который Шаса оставил на шахте Х’ани, стоял на краю полосы под деревьями; пилот компании и врач сидели в тени под крылом и терпеливо ждали.
Шаса передал девочку врачу и быстро просмотрел стопку документов и срочных сообщений, привезенных пилотом. Кое-что подписал, ответил на сообщения и написал Дэвиду Абрахамсу длинное письмо с инструкциями. «Москит» улетел, забрав девочку. В больнице прииска она получит первоклассную медицинскую помощь, а потом, когда полностью оправится, Шаса решит, что делать с сиротой.
Возвращение в лагерь было не таким напряженным и спешным, и через несколько дней волнение из-за льва было забыто за другими заботами охотничьей жизни, среди которых не последнее место занимала первая добыча Гарри. Невезение вместе с плохим умением стрелять и слабой координацией движений не позволяли ему приобрести опыт, чего он жаждал больше всех; с другой стороны, Шон умудрялся каждый день снабжать лагерь свежим мясом.
– Мы еще немного поупражняемся на голубях, – решил Шаса после очередной неудачи Гарри. По вечерам стаи жирных зеленых голубей прилетали пировать диким инжиром в роще рядом с источником. Как только жара спала, Шаса повел мальчиков вниз и разместил в укрытиях, сооруженных из веток и сухой травы; укрытия располагались далеко друг от друга, так чтобы исключить опасность случайного или неосторожного выстрела. В этот день Шаса поместил Шона на ближнем краю поляны; Майкл, как всегда, отказался активно участвовать в забаве; он составлял компанию Шону и должен был приносить убитую дичь.
Сам Шаса и Гарри пошли на дальний конец поляны. Звериная тропа вилась между толстыми желтыми стволами смоковниц, Шаса шел впереди, Гарри тащился за ним. Кора у деревьев была желтая и чешуйчатая, как шкура гигантских ящеров, гроздья плодов росли прямо на стволах, а не на концах ветвей. Под деревьями был густой спутанный подлесок, а звериная тропа оказалась такой извилистой, что вперед видно было всего на несколько шагов. День уже заканчивался, света было мало, тем более что небо загораживали спутанные ветви.
Шаса вышел из-за поворота. По тропе прямо к нему, отделенный от него всего пятьюдесятью шагами, шел лев. Увидев его, Шаса сразу понял, что это людоед. Огромный зверь: за всю свою жизнь охотника Шаса не видел такого огромного льва. Выше пояса Шасы, с черной гривой, длинной, густой и спутанной, с серовато-голубыми боками и спиной.
Лев был старый, его плоскую морду покрывали перекрещивавшиеся шрамы, пасть раскрыта. Хромая на ходу, лев тяжело дышал; Шаса увидел, что рана в плече омертвела, края вывернуты, как розовые лепестки, шерсть вокруг раны влажная и слипшаяся от постоянного облизывания. Рану облепили мухи, они беспокоили и жалили льва, и он злился и страдал от старости и боли. Лев поднял темную косматую голову, Шаса заглянул в светло-желтые глаза и увидел в них боль и гнев.
– Гарри! – сказал он. – Отходи! Не беги, но убирайся отсюда.
И, не оглядываясь, снял с плеча ружье.
Лев присел, его длинный хвост с черной кисточкой на конце быстро охлестывал бока, ходил, точно метроном; когда он готовился к прыжку, его желтые глаза неотрывно смотрели на Шасу, средоточие его гнева.
 
Шаса знал, что у него будет время только на один выстрел, потому что лев мгновенно преодолеет разделявшее их расстояние. Освещение было слишком слабое, а расстояние слишком велико, чтобы стрелять наверняка; придется подпустить льва поближе, чтобы не было сомнений и большая, с мягким концом, пуля трехсотого калибра из «Холланд энд Холланд» разнесла череп и разорвала мозг.
Лев бросился вперед, прижимаясь к земле и рыча, из его раскрытой пасти с длинными желтыми клыками вырывались потрясающие звуки. Шаса встал прочнее, поднял ружье, но выстрелить не успел, за ним послышался резкий треск маленького «винчестера», и лев рухнул, застигнутый в прыжке, головой вперед, переворачиваясь; он упал на бок, обнажив мягкую, желтую, цвета сливочного масла шерсть на брюхе, его лапы вытянулись и расслабились, кривые когти медленно втянулись, длинный розовый язык вывалился из раскрытой пасти, и гнев ушел из светлых желтых глаз. Из крошечной пулевой раны между глазами вытекала тонкая струйка крови, капала со лба и исчезала в шерсти.
Шаса ошеломленно опустил ружье и оглянулся. Рядом с ним стоял Гарри, достававший головой Шасе до груди, в полумраке под деревьями поблескивали очки, маленький «винчестер» еще был прижат к плечу, лицо напряженное и смертельно бледное.
– Ты его убил, – тупо сказал Шаса. – Ты не ушел – и убил его.
Он медленно прошел вперед и остановился у туши людоеда. Удивленно покачал головой и снова посмотрел на сына. Так и не опустив ружья, Гарри трясся от запоздалого ужаса. Шаса окунул палец в кровь из раны на лбу людоеда и подошел к Гарри. И нанес на лоб и щеки мальчика ритуальные полоски.
– Теперь ты мужчина, и я горжусь тобой.
На щеки Гарри медленно возвращалась краска, губы перестали дрожать, лицо засветилось. Это было выражение такой гордости и невыразимой радости, что Шаса почувствовал, как у него перехватывает горло и на глазах выступают слезы.
Все слуги пришли из лагеря посмотреть на льва и послушать, как Шаса рассказывает об охоте. Затем при свете фонарей они перенесли тушу льва. Пока с него снимали шкуру, все пели охотничью песню в честь Гарри.
Шон разрывался между недоверчивым восхищением и глубокой завистью к брату, а Майкл не скупился на похвалы. Когда наконец далеко за полночь Шаса приказал ложиться спать, Гарри отказался стирать с лица засохшую львиную кровь. За завтраком на его улыбающемся грязном лице все еще виднелись кровавые полосы, и Майкл вслух прочел героическую поэму, которую написал в честь брата. Она начиналась так:
 
 
Легкие его готовы ревом заполнить небо,
 
Дыхание его горячо, как кузнечный горн,
 
Глаза желты, как полная луна,
 
И полны алчности к человеческой плоти…
 
 
Шаса слушал, скрывая улыбку, и потом хлопал так же громко, как все остальные. После завтрака пошли смотреть, как в тени обрабатывают растянутую и закрепленную колышками львиную шкуру: соскребают желтый подкожный жир и натирают солью и квасцами.
– А я все равно считаю, что он умер от разрыва сердца.
Шон больше не мог сдерживать зависть, и Гарри яростно набросился на него:
– Все знают, какой ты умник! Когда подстрелишь своего первого льва, можешь прийти ко мне и поговорить, герой кверху дырой! Тебя хватает только на несколько дряхлых импал!
Во время этой длинной гневной речи Гарри ни разу не запнулся и не заикнулся. Шаса впервые видел, чтобы младший сын взбунтовался против привычных издевок Шона, и ждал, что Шон попытается вернуть себе власть. Несколько секунд царило равновесие. Шаса видел, что Шон прикидывает, дернуть ли Гарри за волосы или ткнуть локтем в ребра. Он видел также, что Гарри к этому готов: кулаки сжаты, губы вытянулись в бледную решительную линию. Неожиданно Шон пленительно улыбнулся.