Кортни. 1-13 (СИ)

– Девки, которых я сегодня видел, стоят пяти лет каторжных работ, – усмехнулся Хэнк.
– Знаете, что у нас есть южно-африканская версия русской рулетки? – спросил его Шаса. – Делаете так. Приглашаете цветную девушку в телефонную будку, потом звоните в полицейский взвод быстрого реагирования и смотрите, кто появится первым.
Не рассмеялась только Китти, и Шаса встал.
– Надо просмотреть кое-какие бумаги. Попрощаемся утром за завтраком.
У себя в номере он быстро побрился, принял душ и облачился в шелковый халат. А когда проверял, есть ли в баре лед, в дверь номера легко постучали.
На пороге с трагическим видом стояла Китти.
– Я вам помешала?
– Нет, конечно нет. – Он открыл перед ней дверь, она вошла и остановилась, глядя в окно.
– Хотите выпить на ночь? – спросил Шаса.
– А что вы пьете?
– «Ржавый гвоздь».
– Хочу – что бы это ни было.
Когда он смешивал драмбуи с солодовым виски, она сказала:
– Я пришла поблагодарить вас за все, что вы для нас сделали в последние десять дней. Нам будет трудно попрощаться.
Он принес бокалы туда, где она стояла на середине комнаты, но, когда подал ей бокал, Китти взяла оба и поставила на кофейный столик. Потом встала на цыпочки, обняла его обеими руками за шею и подняла лицо для поцелуя.
Губы у нее были мягкие и сладкие, как теплый шоколад. Ее язык медленно проник Шасе в рот. Когда наконец их губы с мягким влажным чмоканьем разошлись, он наклонился, просунул руку ей под колени, поднял и прижал к груди. Она вцепилась в него, уткнулась лицом в шею, и Шаса отнес ее в спальню.
У нее оказались стройные бедра, плоский мальчишеский живот и белые, круглые и твердые, как пара страусовых яиц, ягодицы. Как и лицо, тело ее казалось детским и незрелым, за исключением упругих маленьких персиков грудей и поразительно густых темных волос в низу живота, но, когда Шаса коснулся их рукой, то с удивлением обнаружил, что они тонкие, как шелк, и мягкие, как дым.
Китти занималась любовью так искусно, что все ее движения казались естественными и спонтанными. Она не стеснялась говорить ему, чего от него хочет, в самых грубых, непристойных выражениях, и эти непристойности в ее мягких и таких невинных устах оказались потрясающе эротичными. Китти увела его на те высоты, куда он раньше редко поднимался, и он познал абсолютное удовлетворение.
Когда уже светало, она прижалась к нему и прошептала:
– Не знаю, смогу ли расстаться с тобой после этого.
В зеркале на противоположной стене он видел ее лицо, хотя она об этом не подозревала.
– Черт побери, я не могу тебя отпустить, – прошептал он в ответ. – Не важно, во что это мне обойдется, но ты полетишь со мной в Сперргебит.
В зеркале он видел ее самодовольную улыбку. Он был прав: Китти Годольфин использует свою сексуальность, как козырь в бридже.
В аэропорту ее команда под присмотром Дэвида Абрахамса укладывала оборудование в «Дав», когда во второй машине компании подъехали Китти и Шаса. Китти выпрыгнула и сразу направилась к Дэвиду.
– Как вы собираетесь это сделать, Дэви? – спросила она, и он удивленно посмотрел на нее.
– Не понимаю вопроса.
– Вам придется подделать летный план? – настаивала Китти. Все еще недоумевая, Дэвид взглянул на Шасу. Шаса пожал плечами, а Китти начала раздражаться.
– Вы хорошо знаете, что я имею в виду. Как вы собираетесь скрыть тот факт, что мы без разрешения летим в Сперргебит?
– Без разрешения? – переспросил Дэвид и достал из внутреннего кармана летной куртки пачку бумаг. – Вот разрешения. Выданы неделю назад – кошерные и правильные.
Китти повернулась и молча взглянула на Шасу, но тот не хотел смотреть ей в глаза и сделал вид, что обходит «москит» и осматривает его.
Они не разговаривали, пока Шаса не поднял самолет на двадцать тысяч футов и не положил на курс. Тогда голос Китти в наушниках сказал:
– Сукин сын.
Голос дрожал от ярости.
– Китти, моя дорогая. – Шаса повернулся и улыбнулся ей под кислородной маской, его единственный глаз счастливо блестел. – Мы оба получили что хотели и вдобавок неплохо развлеклись. На что ты сердишься?
 
Она отвернулась и уставилась вниз, на величественные, цвета львиной шкуры горы Комас Хохланд. Шаса предоставил ей дуться. Несколько минут спустя он услышал в наушниках необычный звук, нахмурился и наклонился, поправляя радио. И тут краем глаза увидел, что Китти согнулась в кресле и неудержимо трясется, а этот необычный звук исходит от нее.
Он тронул ее за плечо, и она повернулась к нему лицом, раздувая щеки, багровея от сдерживаемого смеха, из углов глаз катились слезы. Больше сдерживаться она не могла и захохотала.
– Ах ты хитрая дрянь, – сказала она наконец. – Ах ты коварное чудовище… – и больше членораздельно говорить не могла: ею овладел смех.
Много времени спустя она утерла слезы.
– Мы с тобой отлично поладим, – объявила она. – У нас мысли одинаковые.
– И физически мы друг другу подходим, – заметил он. Китти сдвинула кислородную маску, прислонилась к нему и протянула губы. Язык у нее был мускулистый и гибкий, как угорь.
* * *
Для Шасы время в пустыне пронеслось чересчур быстро: с тех пор как они стали любовниками, он находил бесконечную радость в том, чтобы проводить время с Китти. Ее быстрый, пытливый ум стимулировал Шасу, а ее наблюдательный взгляд заставлял его видеть старое и знакомое по-новому.
Вдвоем они наблюдали и снимали, как гигантские желтые гусеничные бульдозеры разгребают уступчатые террасы там, где когда-то было морское дно. Шаса объяснял Китти, как когда-то, когда земная кора была еще мягкой и магма прорывалась сквозь нее наружу, этот зеленовато-желтый поток уносил алмазы, создающиеся в глубине под огромным давлением при высоких температурах.
В те древние времена великие реки под бесконечными дождями прорезали землю на своем пути к морю, вымывая при этом алмазы, и те накапливались в углублениях и неправильностях морского дна близ устьев рек. Возникающий материк перемещался и шевелился, старое морское дно поднималось над поверхностью. Реки давным-давно высохли или повернули, осадочные отложения покрыли террасы-уступы, скрыв при этом углубления с алмазами. Нужен был гений Твентимен-Джонса, чтобы определить древние русла. Используя аэрофотосъемку и врожденное шестое чувство, он указал расположение древних террас.
Китти и ее команда снимали, как песок и камни, нагроможденные ножами бульдозеров, просматривают и просеивают, потом продувают огромными вентиляторами со множеством лопастей, пока не остаются только драгоценные камни – одна часть на десять миллионов.
Пустынными ночами в домах горняцких поселков, где не было кондиционеров, жара не давала уснуть. Шаса устроил в дюнах, где витал легкий перечный запах пустыни, гнездышко из одеял, и они любили друг друга при свете звезд.
Шаса показал Китти стадо сернобыков. Каждая антилопа была размером с пони, но с изумительной черно-белой маской и тонкими рогами, прямыми и длинными; эти животные послужили прообразом мифических единорогов. Прекрасные животные, настолько приспособившиеся к жизни в пустыне, что не нуждались в поверхностной воде и могли прожить только на росе, покрывающей серебристую, обожженную солнцем траву. Шаса и Китти завороженно смотрели, как антилопы, словно по волшебству, растворились в мерцании перегретого воздуха, превратившись перед исчезновением на горизонте в дергающихся черных головастиков.
– Я здесь родился. Где-то в этой пустыне, – рассказывал Шаса, когда они стояли рука об руку на вершине дюны и смотрели вниз, где в тысяче футов отсюда, у подножия песчаной горы оставили свой джип.
Шаса рассказал, как в этих страшных местах Сантэн выносила его в чреве, одинокая и потерянная, и только двое маленьких бушменов были ее проводниками и спутниками; как бушменка, в память которой названа шахта Х’ани, стала его повитухой и назвала Шасой – «хорошей водой», в честь самого драгоценного в ее мире.