Кортни. 1-13 (СИ)
– Хватит, женщина! – крикнул он. – Это мужское дело. Не суйся.
Не сказав больше ни слова, он ушел в университет, где преподавал на юридическом факультете. Сара знала, что через десять лет он получит кафедру, если раньше не ввяжется в какие-нибудь неприятности.
Прибравшись в доме и заправив постели, она усадила детей в большую двойную коляску и повезла по тротуару к центру города. Один раз Сара остановилась поговорить с женой другого университетского преподавателя и еще – купить леденцы на палочке старшим детям. Расплачиваясь за сласти, она заметила заголовки газет, лежавших на прилавке.
– Возьму «Бюргер».
Она перешла дорогу, села на скамью в парке и прочла о взрыве товарного поезда где-то в кару. Потом сложила газету и задумалась.
Рольф накануне ушел после ланча. Взрыв произошел около половины одиннадцатого вечера. Она сравнивала время и расстояние, и постепенно холод отчаяния охватил ее душу и стиснул желудок. Она снова посадила детей в коляску и направилась к почте. Остановила коляску у стеклянной телефонной будки, откуда могла их видеть.
– Центральная, пожалуйста, дайте мне главное полицейское управление в Кейптауне.
– Подождите.
Неожиданно на нее обрушилось осознание того, что она собирается сделать. Как она может выдать полиции Манфреда Деларея, не предав собственного мужа? И однако она знала, что ее долг – помешать Рольфу участвовать в страшных вещах, которые ведут к катастрофе. Ее долг перед мужем и детьми.
– Центральное управление полиции Кейптауна. Чем могу помочь?
– Да, – выговорила Сара. Потом: – Нет, простите. Неважно.
Она повесила трубку, выбежала из будки и решительно повезла детей домой. Потом, сидя за кухонным столом, она неслышно плакала, смущенная, одинокая и неуверенная. Немного погодя она вытерла глаза передником и сварила себе кофе.
* * *Шаса остановил «ягуар» через улицу от дома Блэйна Малкомса, но вышел не сразу. Посидел, обдумывая, что собирается сделать.
«Вероятно, я снова выставлю себя дураком», – подумал он и наклонил зеркало заднего обзора, чтобы видеть себя. Провел расческой по волосам и старательно поправил повязку на глазу. Потом вышел из автомобиля.
По обеим сторонам Ньюленд-авеню бампер к бамперу были припаркованы машины. Прием давали большой, на двести-триста гостей: Блэйн Малкомс был большим человеком, а помолвка его дочери – важным событием.
Шаса пересек улицу. Несмотря на широко раскрытые парадные двери, войти в дом было трудно. Даже в вестибюле яблоку негде было упасть, веселье в полном разгаре. Цветной оркестр играл «ламбет-оук», и Шаса видел гостиную, в которой весело плясали гости. Он пробился к бару. Даже Блэйн Малкомс не мог угощать виски: его просто было не достать. Сегодня считалось патриотичным пить капский бренди, но Шаса заказал имбирный эль.
«Дни моего пьянства пришли и ушли», – сухо подумал он и со стаканом в руке принялся пробиваться через толпу, пожимая руки старым друзьям, целуя в щеки женщин, многих из которых он в свое время целовал совсем иначе.
– Как приятно снова видеть тебя, Шаса.
Они старались не замечать черную повязку у него на глазу, а он сразу двигался дальше в поисках Тары.
Она говорила в столовой с цветным поваром и двумя служанками: присматривала за приготовлениями к сложному ужину.
Подняв голову, она увидела его и застыла. На ней было легкое вечернее платье цвета «пепел розы», распущенные волосы падали на плечи. Он забыл, как блестят перламутром – серым перламутром – ее глаза.
Она жестом отпустила слуг, и Шаса медленно пошел ей навстречу.
– Здравствуй, Тара. Я вернулся.
– Да, я слышала. Ты уже много недель как вернулся. Мне казалось, ты мог бы… – Она замолчала и стала разглядывать его лицо. – Я слышала, тебя наградили. – Она коснулась ленточек на его груди. – И что ты был ранен.
Она откровенно изучала Шасу, не боясь посмотреть на левый глаз. Потом улыбнулась.
– С этим ты выглядишь ужасным удальцом.
– Но удальцом я себя не чувствую.
– Вижу, – она кивнула. – Ты изменился.
– Ты так считаешь?
– Да. Ты не такой… – Она покачала головой, досадуя, что не может найти подходящее слово. – Не такой дерзкий, самоуверенный.
– Я хочу поговорить с тобой, – сказал он. – Серьезно.
– Ладно, – кивнула Тара. – В чем дело?
– Не здесь, – сказал он. – Не при всех этих людях.
– Завтра?
– Завтра будет поздно. Пойдем сейчас.
– Шаса, ты спятил? Это мой прием, моя помолвка.
– Я приведу «яг» к черному входу. Надень что-нибудь: снаружи холодно.
Остановив «ягуар» близко, у самой стены (здесь когда-то они подолгу прощались), Шаса выключил фары. Он знал, что она не придет, но тем не менее ждал.
Когда Тара открыла дверь и села рядом с ним, его удивление было искренним, а облегчение огромным. Она переоделась в брюки и свитер. Возвращаться на прием она не собиралась.
– Поехали! – сказала она. – Сматываем удочки.
Какое-то время они молчали. Шаса посматривал на нее всякий раз, когда они проезжали мимо уличного фонаря. Она смотрела прямо перед собой, чуть улыбаясь, и наконец заговорила:
– Раньше тебе никто и ничто не было нужно. Это единственное, чего я в тебе не выносила.
Он ничего не ответил.
– Думаю, теперь я нужна тебе. Я почувствовала это сразу, как только увидела тебя. Наконец я действительно тебе нужна.
Он все молчал: слова казались слишком поверхностными и ненужными. Вместо ответа он взял ее за руку.
– Теперь я готова, Шаса, – сказала она. – Отвези меня куда-нибудь, где мы будем одни, совсем одни.
Луна ярко освещала дорогу. Тара хваталась за него в поисках поддержки; они смеялись, задыхаясь от возбуждения, а на полпути вверх по утесу остановились, чтобы поцеловаться.
Они вошли в хижину, и Шаса зажег парафиновую лампу. Он с облегчением увидел, что слуги из Вельтевредена точно выполнили его указания: на кровати свежее белье, пол чисто выметен.
Тара стояла посреди комнаты, сложив перед собой руки, словно защищаясь. Глаза ее были огромными и блестели в свете лампы. Она задрожала, когда Шаса взял ее за руки.
– Шаса, будь со мной мягок, – прошептала она. – Я так боюсь.
Он был терпелив и очень мягок, но ей было не понять, насколько он опытен, умел и искусен. Она знала только, что он чувствует все оттенки ее настроения, предвидит каждый отклик ее тела, так что она не испытывала стыда от своей наготы, и все ее страхи и сомнения быстро рассеялись под его нежными руками и мягкими любящими губами. Наконец она обнаружила, что опережает Шасу, быстро учится вести и подбадривать его легкими движениями, вздохами и одобрительными возгласами.
Наконец она удивленно посмотрела на него и хрипло прошептала:
– Я не думала… не мечтала, что будет так. О Шаса, я так рада, что ты ко мне вернулся!
* * *Фордбургское отделение банка «Стандарт» обслуживало все золотые шахты комплекса Центрального Ранда. Из этого отделения приходила еженедельная зарплата десяти тысяч черных рабочих, а старший бухгалтер отделения был членом «ОБ».
Звали его Виллем де Кок. Это был маленький человек с лицом, как из сырого теста и мутными близорукими глазами за толстыми стеклами очков, но внешность была обманчива. В первые же несколько минут встречи Манфред Деларей обнаружил у этого человека быстрый ум, полную преданность делу и избыток храбрости для такого тщедушного тела.
– Деньги поступают в четверг во второй половине дня, между четырьмя и пятью. Их привозят в бронированном автомобиле, в сопровождении полицейской охраны на мотоциклах. Это время не подходит. Почти несомненно начнется стрельба.
– Понимаю, – кивнул Манфред. – Прежде чем продолжить, расскажите, пожалуйста, сколько денег обычно доставляют.
– От пятидесяти до семидесяти тысяч фунтов – за исключением последнего четверга каждого месяца, когда выплачивают жалованье тем работникам, которые получают деньги раз в месяц. В те дни – около ста тысяч. Вдобавок всегда есть дополнительная доставка наличных, примерно двадцать пять тысяч.