Кортни. 1-13 (СИ)

У подножия лестницы небольшая группа опытных путешественников окружила старшего стюарда; пятифунтовые банкноты словно по волшебству исчезали в кармане этого вежливого джентльмена, и имена на схеме рассаживания стирались и записывались вновь.
Чуть в стороне от группы Шаса увидел высокую фигуру и сразу узнал ее. Что-то в этом человеке, выжидательный поворот головы к лестнице, сказали Шасе: он кого-то ждет, а ослепительная улыбка, когда он увидел Сантэн, ясно дали понять, кого именно.
– Милостивый Боже, мама, – воскликнул Шаса, – я не знал, что Блэйн плывет сегодня, я думал, он отправится позже, с командой…
Он замолчал. Мать чуть крепче сжала его руку, и он услышал, как у нее перехватило дыхание, когда она увидела Блэйна.
«Они заранее это подстроили, – вдруг осенило его. – Вот почему она так волновалась. – И он наконец понял. – Никогда не думаешь такого о собственной матери, но они любовники. Все эти годы, а я ничего не замечал. – Незначительные события – незначительные тогда, но сейчас вдруг наполнившиеся смыслом – обрушились на него. – Блэйн и мама! Да я просто был слеп! Кто бы мог подумать… – Его охватили противоречивые чувства. – Из всех мужчин мира я выбрал бы его… – В это мгновение он понял: Блэйн Малкомс во многом заменил ему отца, которого он никогда не знал, – но вслед за этой мыслью пришла другая, ревнивая, полная нравственного негодования. – Блэйн Малкомс, столп общества и правительства, и мама, которая всегда хмурится и укоризненно качает головой, глядя на меня, – ах проказники, у них долгие годы связь, и никто ничего не заподозрил!»
Блэйн шел им навстречу.
– Сантэн, какой сюрприз!
Мама смеялась и протягивала ему правую руку.
– Блэйн Малкомс, я понятия не имела, что вы на борту.
Шаса сухо подумал: «Какая замечательная игра! Вы долгие годы дурачили и меня, и всех вокруг. По сравнению с вами Кларк Гейбл и Ингрид Бергман – начинающие!»
И вдруг все это потеряло всякое значение. Важно было другое: когда Блэйн пошел к Сантэн, за ним двинулись две девушки.
– Сантэн, я уверен, вы помните моих дочерей. Это Тара, а это Матильда Джанин…
«Тара, – про себя пропел Шаса. – Тара – какое прекрасное имя».
Это была та самая девушка, которую он видел на палубе, и она оказалась в сто раз обворожительнее, чем он мог надеяться.
Тара. Высокая, всего на несколько дюймов ниже его шести футов, но стройная, как ива, а талия как тростинка.
Тара. Лицо мадонны, строгий овал. Кожа светлая – смесь сливок и цветочных лепестков. Черты почти слишком совершенные, но от пресной пустоты его избавляют и оживляют дымчато-каштановые волосы, сильный, широкий – отцовский – рот и свои, особые, глаза: серые как сталь, светящиеся умом и решительностью. Взгляд твердый, жизнерадостный.
Она с необходимой почтительностью поздоровалась с Сантэн, потом повернулась и прямо посмотрела на Шасу.
– Шаса, ты тоже должен помнить Тару, – сказал Блэйн. – Четыре года назад она приезжала в Вельтевреден.
Неужели та самая маленькая язва? Шаса смотрел на девушку – та, четыре года назад, бегала в короткой юбке, из-под которой торчали ободранные костлявые коленки, и смущала его своим буйным поведением и детскими проказами. Он не мог поверить, что это она, и онемел.
– Приятно снова встретить тебя, Тара, после стольких лет.
«Не забывайся, Тара Малкомс, – предупредила она себя. – Будь сдержанной и отчужденной. – Она готова была задрожать от стыда, вспоминая, как проказничала и бегала за ним, точно щенок, который просит погладить его. – Каким я была маленьким зверьком».
Но первый же взгляд на него тогда так поразил ее, что боль чувствовалась даже сейчас.
Однако она сумела проявить должное равнодушие, ответив:
– А разве мы встречались? Я, должно быть, забыла. Прошу простить. – Она протянула руку. – Что ж, приятно снова встретиться… Шаса?
– Да, Шаса, – подтвердил он и взял ее руку, как священный талисман. «Почему мы с тех пор не встречались? – спросил он себя и сразу нашел ответ. – Так было задумано. Мама и Блэйн постарались, чтобы мы не встречались: это могло осложнить их положение. Они не хотели, чтобы Тара рассказывала об этом своей матери».
 
Но сейчас он был слишком счастлив, чтобы сердиться.
– Вы договорились о местах за столом? – спросил он, не выпуская ее руки.
– Папа сидит за капитанским. – Тара любовно состроила отцу рожицу. – А нас оставили одних.
– Хотите, мы вчетвером будем сидеть вместе? – сразу предложил Шаса. – Пошли поговорим с мэтром.
Блэйн и Сантэн с облегчением переглянулись – все шло точно по их плану, с одним поворотом, которого они не предвидели.
Матильда Джанин покраснела, пожимая руку Дэвиду Абрахамсу. Из двух сестер она была гадким утенком, потому что унаследовала от отца не только широкий рот, но и крупный нос и оттопыренные уши, а волосы у нее были не рыжие, а имбирно-морковного цвета.
«Но у него тоже большой нос, – вызывающе подумала она, разглядывая Дэвида, и тут же ее мысли устремились по касательной: – Если Тара скажет ему, что мне всего шестнадцать, я умру».
Плавание превратилось в бурю переживаний, полное для всех радостей, и сюрпризов, и досады, и боли. На протяжении четырнадцати дней плавания до Саутгемптона Блэйн и Сантэн мало видели молодежь, встречаясь с четверкой молодых людей только за коктейлем у корабельного бассейна перед ланчем и во время обязательного танца после ужина, когда Шаса и Дэвид по очереди вертели в танце Сантэн, а Блэйн – дочерей. Потом молодые люди обменивались быстрыми взглядами, приводили сложные доводы и, оставляя Сантэн и Блэйна с их более уравновешенными удовольствиями на верхней палубе, исчезали внизу, в туристическом классе, где начиналось настоящее веселье.
Тара в цельном зеленом купальнике была великолепна – ничего лучше Шасе видеть не приходилось. Ее груди под обтягивающей материей формой напоминали незрелые груши, а когда она выходила из бассейна и по ее стройным ногам лилась вода, Шаса видел сквозь ткань ямку пупка и жесткие маленькие камешки сосков и ему требовались огромные усилия, чтобы не застонать вслух.
Матильда Джанин и Дэвид обнаружили, что у них одинаковое чувство юмора, фиглярское и непочтительное, и большую часть времени непрерывно смеялись. Матильда Джанин каждое утро вставала в четыре тридцать, независимо от того как поздно легла накануне, и хрипло подбадривала Дэвида во время его обязательных пятидесяти кругов по палубе.
«Он двигается, как пантера, – говорила она себе. – Длинная, гладкая, грациозная». И каждое утро ей приходилось придумывать по пятьдесят новых острот, чтобы выкрикивать, когда он пробегал мимо. Они беспрерывно гонялись друг за другом у бассейна и боролись под поверхностью, когда падали в воду, но кроме скромного поцелуя в щеку при прощании у дверей каюты, которую Матильда Джанин делила с Тарой, ни один из них не думал заходить дальше. Хотя Дэвид кое-чему научился во время своих недолгих отношений с Кэмел, ему и в голову не приходило заниматься такой же акробатикой с особенной девушкой вроде Мэтти.
Шаса, с другой стороны, никаких подобных запретов и ограничений не знал. У него был гораздо больший сексуальный опыт, чем у Дэвида, и, как только он опомнился от первого потрясения красотой Тары, он предпринял решительную и коварную осаду ее девственности. Однако результаты были даже менее значительными, чем у Дэвида.
Потребовалась почти неделя, чтобы сблизиться настолько, что Тара позволила ему мазать ей спину и плечи кремом от загара. В предутренние часы, когда на танцевальной площадке перед последним танцем приглушали свет и оркестр играл приторно-романтическую «Цезальпинию», она прижималась мягкой бархатной щекой к щеке Шасы, но когда он пытался прижаться к нижней части ее тела, она позволяла это лишь на мгновение и выгибала спину, а когда он пробовал у дверей каюты поцеловать ее, обеими руками упиралась ему в грудь и негромко смеялась.
«Маленькая ведьма совершенно фригидна, – говорил Шаса своему отражению в зеркале, когда брился. – У нее в панталонах, наверно, айсберг».