Кортни. 1-13 (СИ)

* * *
Манфред Деларей шел в темноте так же быстро, как двое взрослых мужчин, которые вели его на север. Унижение и боль расставания с отцом породили в нем новое упрямство и железную решимость. Отец назвал его девчонкой-плаксой.
– Но теперь я мужчина, – говорил он себе, широким шагом поспешая за темной фигурой Сварта Хендрика. – Я больше никогда не стану плакать. Я мужчина и буду доказывать это каждый день своей жизни. Я докажу тебе, па. Если ты еще смотришь на меня, тебе больше никогда не придется меня стыдиться.
Потом он подумал об отце, как тот одиноко умирает на холме, и горе оказалось непереносимым. Вопреки решимости мальчика, слезы грозили задушить его, и потребовалась вся его сила воли, чтобы отогнать их.
– Теперь я мужчина. – Он сосредоточился на этом. И действительно – он был высок, как мужчина, почти не уступал ростом Хендрику, а длинные ноги без устали несли его вперед. – Ты будешь гордиться мной, папа. Клянусь. Клянусь в этом перед Богом.
Он не сбавлял шага и ни разу не пожаловался за всю долгую ночь. Когда солнце поднялось над вершинами деревьев, они вышли к реке.
Как только напились, Хендрик снова повел их на север. Они шли петляя, днем удаляясь от реки и прячась в сухих лесах мопани, а ночью возвращались к воде, утоляли жажду и все часы темноты шли по берегу.
Так минуло двенадцать трудных ночей, прежде чем Хендрик решил, что они избавились от преследования.
– Когда мы перейдем реку, Хенни? – спросил Манфред.
– Никогда, – ответил Хендрик.
– Но отец хотел уйти к португальцам, к Альвесу де Сантосу, торговцу слоновой костью, а оттуда отправиться в Луанду.
– Отец да, – согласился Хендрик. – Но сейчас твоего отца с нами нет. На севере нет места для чужих черных. Португальцы еще хуже англичан, немцев и буров. Они отберут у нас алмазы, изобьют, как собак, и отправят гнуть на них спину в рабочих отрядах. Нет, Мэнни, мы возвращаемся в землю овамбо, к нашим братьям по племени, где все друзья и где мы сможем жить как люди, а не как звери.
– Полиция найдет нас, – сказал Мэнни.
– Нас не видел ни один человек. Об этом позаботился твой отец.
– Но она знает, что вы с отцом друзья. И все равно придет за тобой.
Хендрик улыбнулся.
– В земле овамбо мое имя не Хендрик, и тысячи свидетелей поклянутся, что я никогда не покидал свой крааль и не знаю никакого белого грабителя. Для белой полиции все черные на одно лицо, а у меня есть брат, умный брат, который знает, как и кому продать наши алмазы. С этими камнями я смогу купить двести голов хорошего скота и десять толстых жен. Нет, Мэнни, мы идем домой.
– А что будет со мной, Хендрик? Я не могу идти с тобой в крааль овамбо.
– Есть место и план и для тебя. – Хендрик отечески жестом положил руку на плечо белого мальчика. – Твой отец доверил тебя мне. Не бойся. Я позабочусь о твоей безопасности, прежде чем оставлю тебя.
– Когда ты уйдешь, Хендрик, я останусь совсем один. У меня никого не будет.
Черный человек ничего не смог ответить на это. Он снял руку и резко сказал:
– Пора в путь: нас ждет долгая трудная дорога.
Ночью они ушли от реки и снова повернули на юго-запад, в обход ужасных пустынь Бушменленда, держась более дружелюбных, хорошо увлажненных земель, сбавив шаг и по-прежнему избегая всякого контакта с людьми, пока на двадцатый день после того, как оставили Лотара Деларея на роковом холме, перевалив через гряду, не оказались в стране богатых пастбищ и наконец в сумерках не увидели большую деревню овамбо.
Конические тростниковые хижины без особого порядка теснились по четыре-пять вместе. Каждая хижина была обнесена плетеной оградой, и все они окружали большой центральный крааль для скота с палисадом из прочных кольев, вбитых в землю. К путникам донесся запах светло-голубых клубов древесного дыма; он смешивался с аммиачным запахом навоза и мучным – маисовых лепешек, выпеченных на углях. Крики детей, женский смех и голоса звучали мелодично, как птичьи крики. Женщины в ярких платьях вереницей шли от источника, грациозно неся на головах полные до краев кувшины.
 
Тем не менее путники не приближались к деревне. Они остались на гряде, высматривая, нет ли чужаков или чего-нибудь необычного, малейших признаков опасности. Хендрик и Клайн Бой негромко обсуждали каждое увиденное движение, каждый звук, доносившийся из деревни, пока Манфред не потерял терпение.
– Чего мы ждем, Хенни?
– Только глупый молодой прыгун бежит в западню, – ответил Хендрик. – Мы спустимся, когда будем уверены.
В середине дня маленький черный мальчишка, совершенно голый, если не считать пращи на шее, пригнал от подножия холма стадо коз. Хендрик негромко свистнул.
Ребенок вздрогнул и испуганно посмотрел в сторону их укрытия. Потом, когда Хендрик снова свистнул, осторожно двинулся вперед. Неожиданно на его чумазой рожице появилась широкая улыбка, и он бросился прямо к Хендрику.
Хендрик рассмеялся и подхватил его на руки. Ребенок возбужденно заговорил с ним.
– Это мой сын, – объяснил Хендрик Манфреду. Он принялся расспрашивать мальчика и внимательно слушал ответы.
– В деревне нет чужаков, – сказал он. – Полиция была здесь, спрашивала обо мне, но потом ушла.
Не спуская ребенка с рук, он отвел их вниз, к самой большой группе хижин и, наклонившись, прошел через отверстие в плетне. Двор был пустой и чисто выметенный, все хижины смотрели входами внутрь. Во дворе работали четыре женщины, все только в набедренных повязках из дешевой хлопчатобумажной ткани; они дробили кукурузу в высоких деревянных ступках и негромко пели хором, покачиваясь; голые груди поднимались и опускались с каждым ударом длинных палок, которыми женщины пользовались как пестами, опуская их в такт пению.
Увидев Хендрика, одна из женщин вскрикнула и побежала к нему. Это была древняя старуха, сморщенная и беззубая, с плешью в седых волосах. Она упала на колени и обняла мощные ноги Хендрика, причитая от счастья.
– Это моя мать, – сказал Хендрик и поднял старуху на ноги. Женщины, радостно болтая, обступили их, но через несколько минут Хендрик успокоил их и отослал.
– Тебе повезло, – сказал он Манфреду, блестя глазами. – Белым позволено иметь только одну жену.
Перед входом в самую дальнюю хижину на резном стуле сидел единственный мужчина. Среди всеобщего возбуждения он сохранял полное спокойствие. Хендрик направился к нему. Мужчина был намного моложе Хендрика, с более светлой, почти цвета меда кожей. Однако его мышцы были закалены тяжелым физическим трудом, и в нем чувствовалась уверенность человека, стремившегося к чему-то и достигшего успеха. Он был очень грациозен, с умным лицом с характерными нилотическими чертами и вообще походил на молодого фараона. Как ни удивительно, но в руках у него была толстая потрепанная книга – экземпляр «Истории Англии» Макалея.
Он спокойно и сдержанно поздоровался с Хендриком, но даже белому мальчику, наблюдавшему за ними, была ясна их взаимная привязанность.
– Это мой умный младший брат; у нас один отец, но разные матери. Он говорит на африкаансе и по-английски гораздо лучше меня и читает книги. Его английское имя Мозес.
– Я вижу тебя, Мозес.
Манфред чувствовал себя неловко под проницательным взглядом этих темных глаз.
– Я вижу тебя, маленький белый мальчик.
– Не зови меня мальчиком, – горячо сказал Мэнни. – Я больше не мальчик.
Мужчины переглянулись и улыбнулись.
– Мозес – надзиратель на алмазной шахте Х’ани, – умиротворяюще сообщил Хендрик, но высокий овамбо покачал головой и сказал на родном языке:
– Нет, старший брат. Меня уволили месяц назад. И вот я сижу на солнце, пью пиво, читаю и думаю, то есть исполняю все тягостные обязанности мужчины.
Все рассмеялись. Мозес хлопнул в ладоши и повелительно приказал женщинам:
– Принесите пива. Разве вы не видите, что мой брат хочет пить?
Хендрику было приятно сбросить европейскую одежду и снова надеть удобную набедренную повязку, опять погрузиться в привычную деревенскую жизнь. Приятно было наслаждаться прохладным, терпким, шипучим сорговым пивом в глиняных кувшинах, густым, как каша, и негромко беседовать о скоте и дичи, о посевах и дожде, о знакомых и друзьях, о родственниках, о рождениях, смертях и браках. Прошло много времени, прежде чем они перешли к своему положению, которое необходимо было обсудить.