Кортни. 1-13 (СИ)
– Ваше здоровье, джентльмены, – подняла бокал Сантэн и, когда они пригубили, взглянула в сторону двери.
По этому сигналу вошел Шаса. Сантэн внимательно наблюдала, как он пожимает руки обоим мужчинам. Он вел себя с должной почтительностью к их возрасту, не проявил недовольства, когда слишком порывистый Абрахам обнял его за плечи, и с необходимой серьезностью ответил на приветствие доктора Твентимен-Джонса. Сантэн одобрительно кивнула, едва заметно, и села за свой стол – знак, что предварительные любезности завершены и можно заняться делом.
Мужчины торопливо сели на элегантные, но неудобные стулья «ар деко» и внимательно склонились к ней.
– Наконец это произошло, – сказала Сантэн. – Нам срезали квоту.
Они выпрямились на стульях и обменялись быстрым взглядом, прежде чем снова повернуться к Сантэн.
– Мы ожидали этого почти год, – заметил Абрахам.
– Что не делает положение более приятным, – язвительно сказала Сантэн.
– Сколько? – спросил Твентимен-Джонс.
– Сорок процентов, – ответила Сантэн. Обдумывая ее ответ, доктор выглядел так, словно вот-вот разрыдается.
Каждому независимому производителю алмазов Центральная торговая организация предоставляла квоту. Договор был неписанным и, вероятно, незаконным, но строго соблюдался, и среди независимых не находилось таких неосмотрительных, кто проверил бы законность этого договора или выделенной им доли.
– Сорок процентов! – взорвался Абрахам. – Это несправедливо!
– Точное замечание, дорогой Эйб, но пока не очень полезное.
Сантэн взглянула на Твентимен-Джонса.
– Никаких изменений в категориях? – спросил тот.
Квота предусматривала несколько категорий в зависимости от типа камней (от темных промышленных алмазов, использующихся при изготовлении режущего инструмента, до драгоценных камней высшего качества) и веса, от небольших кристаллов в десять и меньше пунктов до больших ценных камней.
– Тот же процент, – подтвердила Сантэн, и он сел плотнее, достал из кармана блокнот и погрузился в вычисления.
Сантэн мимо него посмотрела туда, где к обшитой панелями стене прислонился Шаса.
– Ты понимаешь, о чем мы говорим?
– О квоте? Да, думаю, понимаю.
– Если не понимаешь, спрашивай, – бесцеремонно приказала она и снова повернулась к Твентимен-Джонсу.
– Можно ли попросить на десять процентов увеличить квоту по крупным камням? – спросил он, но она отрицательно покачала головой.
– Я уже просила, и мне отказали. Де Бирс с бесконечным сочувствием ответил, что наибольшее падение спроса связано как раз с крупными камнями – на ювелирном уровне.
Твентимен-Джонс вернулся к своим вычислениям. Все слушали, как скрипит его карандаш. Наконец доктор поднял голову.
– Сможем мы покрыть расходы? – негромко спросила Сантэн, и Твентимен-Джонс посмотрел на нее так, словно предпочитал застрелиться, но не отвечать.
– Едва-едва управимся, – прошептал он, – придется экономить, сокращать, увольнять, но мы покроем расходы и, может быть, даже получим небольшую прибыль – это будет зависеть от минимальной цены, установленной «Де Бирс». Но, боюсь, сливки придется снимать с самого верха, миссис Кортни.
Сантэн почувствовала, что от облегчения ослабла и дрожит. Она убрала руки со стола на колени, чтобы никто не заметил. Несколько мгновений она молчала, потом кашлянула, желая убедиться, что ее голос не дрожит.
– Квоты вступают в действие первого марта, – сказала она. – Это значит, что мы успеем доставить еще один полный пакет. Вы знаете, что делать, доктор Твентимен-Джонс.
– Мы заполним пакет сластями, миссис Кортни.
– Что такое сласти, доктор Твентимен-Джонс?
Шаса заговорил в первый раз, и инженер с серьезным видом повернулся к нему.
– Когда в какой-то период производства мы находим несколько первоклассных камней, мы оставляем лучшие из них, чтобы в будущем включить в пакет, где камни могут быть худшего качества. У нас есть запас таких высококачественных камней, и мы отправим их в Центральную торговую организацию, пока это еще возможно.
– Понимаю. – Шаса кивнул. – Спасибо, доктор Твентимен-Джонс.
– Рад помочь, мастер Шаса.
Сантэн встала.
– Теперь можно пообедать.
Слуга в белом открыл раздвижную дверь в столовую, где сверкал серебром и хрусталем уставленный желтыми розами в старинных селадоновых вазах длинный стол.
* * *В миле от участка, на котором стоял вагон Сантэн, два человека сидели у дымного лагерного костра и смотрели, как булькает в котелке кукурузная каша. Говорили они о лошадях. План целиком зависел от лошадей. Их требовалось не меньше пятнадцати – сильных, привыкших к пустыне животных.
– Человек, о котором я думаю, хороший друг, – сказал Лотар.
– Даже лучший в мире друг не даст тебе пятнадцать добрых лошадей. Меньше чем пятнадцатью нам не обойтись, а их ты и за сто фунтов не купишь.
Лотар затянулся вонючей глиняной трубкой, и она непристойно забулькала. Он сплюнул в огонь желтый сок.
– Отдал бы сотню фунтов за приличную сигару, – сказал он.
– Не мою сотню, – заметил Хендрик.
– Давай пока оставим лошадей, – предложил Лотар. – Подберем сменных людей.
– Людей найти легче, чем лошадей, – улыбнулся Хендрик. – Сегодня хорошего человека я могу заполучить за обед, а его жену – за пудинг. Я уже разослал всем сообщения о встрече в котловине Дикой Лошади.
Оба взглянули на показавшегося из темноты Манфреда, и Лотар, увидев лицо сына, сунул блокнот в карман и быстро встал.
– Папа, идем быстрей, – попросил Манфред.
– В чем дело, Мэнни?
– Мама Сары и малыши. Они все заболели. Я сказал им, что ты придешь, папа.
У Лотара была репутация человека, способного лечить все болезни людей и животных: от пулевых ранений и кори до головокружения и хандры.
Семья Сары жила под изорванным брезентом в центре лагеря. Женщина, укрытая грязным одеялом, лежала рядом с малышами. Хотя ей, вероятно, было не больше тридцати, заботы, тяжелый труд и плохая еда превратили ее в старуху. Она потеряла большую часть передних зубов, а ее лицо словно опало.
Сара, склонившись к ней, влажной тряпкой вытирала раскрасневшееся лицо. Женщина мотала головой и что-то бормотала в бреду.
Лотар склонился к женщине с другой стороны и посмотрел на девочку.
– Где твой папа, Сара? Он должен быть здесь.
– Ушел искать работу на шахтах, – прошептала она.
– Когда?
– Давно. – И тут же преданно добавила: – Но он пришлет за нами, и мы будем жить в красивом доме.
– Давно твоя мама болеет?
– Со вчерашнего вечера.
Сара снова попыталась положить тряпку на лоб матери, но та слабой рукой отбросила ее.
– А дети?
Лотар посмотрел на их распухшие лица.
– С утра.
Лотар откинул одеяло, и ему лицо ударило густое липкое зловоние жидких испражнений.
– Я их все время обмываю, – словно защищаясь, сказала Сара, – но они снова пачкаются. Уж не знаю, что и делать.
Лотар приподнял грязное платье малышки. Живот раздулся от недоедания, кожа мертвенно-бледная. И на ней яркая алая сыпь.
Лотар невольно отдернул руку.
– Манфред, – резко сказал он. – Ты их трогал, кого-нибудь из них?
– Да, папа. Я пытался помочь Саре их помыть.
– Иди к Хендрику, – приказал Лотар. – Скажи, что мы немедленно уходим. Надо убираться отсюда.
– Что это, папа? Манфред задержался.
– Делай, что велено, – рассердился Лотар и, когда Манфред попятился и исчез в темноте, повернулся к девочке. – Ты кипятила питьевую воду? – спросил он, и Сара отрицательно покачала головой.
«Всегда одно и то же, – думал Лотар. – Простые деревенские люди, которые всю жизнь провели вдали от жилья других людей, пили чистую воду из ручьев и источников и не задумываясь испражнялись посреди поля. Они не понимают опасности житья в тесном соседстве с другими людьми».
– Что это, оум? – негромко спросила Сара. – Что с ними?
– Брюшной тиф, – ответил Лотар, но ей это ничего не сказало.