Кортни. 1-13 (СИ)
Пчелы уже мелькали в свете фонаря, садились на металлическую сетку, защищавшую лицо Сантэн, а из отверстия в скале вылетали все новые насекомые.
Сантэн попятилась, взмахнула над головой фонарем и бросила его в отверстие пещеры. Фонарь ударился о стену, стекло разбилось, и он упал на неровный пол. Маленький язычок пламени на фитиле мигнул и едва не погас, но разлитый бензин неожиданно загорелся от взрыва. Скала под ногами Сантэн содрогнулась, и молодую женщину отбросило назад. Огромный язык пламени высунулся из глотки горы, ее зияющая пасть заполнилась огнем. Пещера формой напоминала домну; воздух, втягиваемый в расщелину, стремительно разнес полыхавшие языки, и пламя поднялось по голому утесу. Это походило на фантастический фейерверк, от которого в долине стало светло как днем. Налетевший ветер мгновенно заглушил жалобный гул миллионов горящих пчел. Через несколько секунд в пещере и вокруг нее не осталось ничего, кроме ревущего огня.
Когда загорелись сухие ветки мопани, жар обрушился на Сантэн, как свирепый хищник, и она попятилась, в страшном очаровании созерцая картину уничтожения. Из огненной пещеры донесся новый звук, удививший ее, — тяжелые и мягкие удары о каменный пол, как будто с крыши пещеры вниз падало множество живых тел. Сантэн не понимала, в чем дело, пока не увидела выползающий из пещеры, как змея, язык жидкости, медленной и вязкой.
— Мед! — прошептала она. — Соты плавятся!
Огромные соты, плоды сотен лет работы мириад пчел, размягчались от жара и падали с высокого свода в огонь. Струйка расплавленного воска и меда превратилась в бегущий ручей, а потом в поток кипящей пузырящейся жидкости, которая в красном свете «печи» окуталась паром.
Воздух словно сгустился от горячего сладкого запаха кипящего меда, и поток заставил Сантэн отступить еще дальше.
— О Боже, — прошептала она, — о Боже, прости меня за то, что я сделала!
Всю ночь Сантэн смотрела на пламя. Утром, при свете, стало видно, что утесы почернели от сажи, пещера превратилась в разрушенную черную пасть, а все дно долины покрылось толстым слоем липкого жженного сахара.
Когда Сантэн, шатаясь, добралась до лагеря у Львиного Дерева, сестра Амелиана уложила ее в постель и смыла с лица и тела остро пахнущую сажу.
В час пополудни начались роды.
* * *Они напоминали скорее смертельный бой, чем рождение новой жизни.
Весь остаток дня и всю ночь Сантэн и ребенок сражались друг с другом.
— Я не закричу, — цедила Сантэн сквозь стиснутые зубы, — ты не заставишь меня кричать, проклятый.
Боль налетала порывами, которые заставляли ее вспоминать высокий прибой Атлантики, обрушивающийся на Берег Скелетов. Она вздымалась на этих волнах, а потом бросалась с них в глубины ущелий между ними.
Каждый раз, когда боль особенно усиливалась, она старалась принять сидячее положение, как научила ее Х’ани. Но сестра Амелиана укладывала ее на спину, и ребенок оставался в ней.
— Я тебя ненавижу! — кричала Сантэн монашке; пот жег ей глаза и ослеплял. — Ненавижу тебя и эту тварь во мне!
Ребенок, чувствуя эту ненависть, терзал Сантэн, скрючивался, словно хотел воспрепятствовать своему выходу.
— Убирайся! — кричала она. — Убирайся из меня!
Как ей хотелось почувствовать руки Х’ани, чтобы та разделила ее напряжение и боль!
Однажды Лотар спросил снаружи:
— Как дела, сестра?
— Ужасно. Она сражается, — ответила монашка, — как воин, а не как мать.
За два часа до рассвета, с последней схваткой, когда Сантэн казалось, что позвоночник разваливается на части, а бедра отрываются от таза, наконец появилась головка ребенка, большая и круглая, а через мгновение ночную тьму прорезал крик новорожденного.
— Это кричишь ты, а не я! — торжествующе прошептала Сантэн.
Она затихла и успокоилась, все упрямство и ненависть ушли из нее. Сантэн лежала пустая и истерзанная болью, словно от нее осталась лишь оболочка.
* * *Когда Сантэн проснулась, в изножье ее постели стоял Лотар. У него за спиной занимался рассвет, освещая брезентовые стены, так что Лотар казался темным силуэтом.
— Это мальчик, — сказал он. — У тебя сын.
— Нет, — прохрипела она. — Он не мой. Он твой.
«Сын, — думала она, — мальчик, часть моего тела, плоть от плоти моей».
— У него будут золотые волосы, — сказал Лотар.
— Я не хочу этого знать. Таково было условие нашей сделки.
«Значит, его волосы будут сиять на солнце, — думала она, — и он будет так же прекрасен, как его отец?»
— Я назвал его Манфредом, в честь моего первенца.
— Зови его как хочешь, — прошептала она, — только забери его от меня.
«Манфред, сын мой», — подумала она, чувствуя, как разрывается сердце в груди, рвется, как шелк.
— Сейчас он у груди кормилицы, она может принести его, если хочешь.
— Нет. Не хочу его видеть. Никогда. Таков наш договор. Забери его.
Ее разбухшие груди болели от стремления дать молоко златовласому сыну.
— Хорошо. — Он подождал с минуту, не скажет ли она что-нибудь еще, и отвернулся. — Сестра Амелиана заберет его с собой. Они готовы немедленно отправиться в Виндхук.
— Вели ей уезжать, и пусть заберет с собой твоего пащенка.
Лотар стоял спиной к свету, и она не видела его лицо.
Он повернулся и вышел. Несколько минут спустя Сантэн услышала, как заурчал мотор грузовика, машина тронулась и поехала по равнине. Шум мотора постепенно стихал.
Сантэн лежала в тихой хижине, наблюдая сквозь зеленую ткань, как поднимается солнце. Она вдыхала сухой, полный песчаной пыли воздух пустыни, который так любила, но сейчас он отдавал еще и сладковатым запахом крови, запахом рождения ее сына. Или, может быть, то была кровь маленькой старой женщины из племени сан, запекшаяся на скалах. Сантэн стала думать о темных бурлящих пузырях кипящего меда, убегавшего, как вода, из святилища сан, но задохнулась, когда в нос ей ударили сахарные пары, забив запах крови.
Ей показалось, что в дыму она видит маленькое, сердечком, лицо Х’ани. Старуха печально смотрела на нее.
«Шаса, мой малыш, всегда находи хорошую воду. — Но образ начал расплываться, темные волосы стали золотыми. — И ты тоже, мой малыш, тебе я тоже желаю хорошей воды. — Но теперь перед ней было лицо Лотара, а может, Мишеля — она не могла разобрать. — Как я одинока! — воскликнула она в глубине души. — Я не хочу быть одинокой».
Тут ей вспомнились слова:
«В данный момент, миссис Кортни, вы, вероятно, одна из богатейших женщин в мире».
Она подумала: «Я бы отдала все, все алмазы из шахты Х’ани за возможность любить мужчину и чтобы он меня любил, за возможность видеть рядом с собой обоих моих малышей, обоих сыновей».
Она гневно отогнала эту мысль. «Это слезливые мысли слабой, трусливой женщины. Ты больна и устала. Сейчас ты уснешь, — решительно сказала она себе. — А завтра… — она закрыла глаза, — завтра к тебе вернется храбрость».
Уилбур Смит
Власть меча
Эту книгу я посвящаю своей жене Мохинисо. Прекрасная, любящая, верная и преданная, ты единственная в мире.
Если бы я избрал путь произвола и менял законы согласно власти меча, мне не пришлось бы стоять здесь.
Туман окутал океан, приглушив все цвета и звуки.
С берега подул первый утренний ветерок, и туман заклубился и закипел. Траулер лежал в этой дымке в трех милях от берега, на краю течения, там, где поднимавшиеся из глубин богатые животворным планктоном воды встречались с прибрежными; здесь проходила граница темно-зеленой воды.
Лотар Деларей стоял в рубке и, опираясь на деревянное колесо со спицами – руль, – смотрел в туман. Он любил эти тихие, но напряженные минуты ожидания на рассвете.