Кортни. 1-13 (СИ)
Кофе пили молча, сидя кружком. Затем Варк Ян, готтентот-койсанин, который немного говорил на языке бушменов, вылил остатки кофе в костер и встал.
Он пересек площадку, подошел к бушмену и приподнял его с земли за связанные запястья, так что тот повис, растянувшись в рост, на собственных руках. Готтентот поднес бушмена к костру и достал оттуда горящую веточку. По-прежнему удерживая бушмена одной рукой, он дотронулся веточкой до обнаженной мошонки старика. Бушмен дико вскрикнул, задохнувшись от боли, а на мошонке тут же вздулся прозрачный пузырь, похожий на мягкого серебристого слизня.
Сидевшие вокруг костра рассмеялись. В этом смехе звучали ненависть и ужас перед смертью от яда, от которых их могло бы избавить лишь страстное желание причинить боль, подвергнуть унижению, на какие только была способна их изобретательность.
Лотар содрогнулся от этого смеха, поймав себя на том, что в нем самом всколыхнулись те же животные страсти; выходит, все его понятия о человечности были весьма шаткими. Невероятным усилием он подавил их и поднялся. Он хорошо знал, что не сможет предотвратить то, что должно было произойти, как невозможно отогнать львов от только что убитой ими жертвы. Его самого разорвут на части, попытайся он их удержать.
Он отвел взгляд от лица бушмена, от этих диких затравленных глаз. Бушмен знал, что его ждет смерть, но и он не мог предугадать, какой она будет. Лотар посмотрел на лица своих людей, и увиденное вызвало у него отвращение.
Их лица казались перекошенными, словно он видел их в кривом зеркале; они были искажены похотью. Он подумал: после того как все по очереди взгромоздятся на бушмена, как на женщину, тот, вероятно, будет приветствовать смерть.
— Так. — Лотар старался сохранить равнодушное лицо, но охрип от отвращения. — Я возвращаюсь к фургонам. Бушмен ваш, но я должен знать, видел он белую девушку, слышал о ней или нет. Он должен ответить на этот вопрос. Все.
Лотар пошел к своей лошади, сел на нее и, не оглядываясь, поехал к фургонам. Только один раз, уже отъехав далеко, он услышал вопль, полный такого гнева и боли, что у него мурашки пошли по коже, но потом пустынный ветер приглушил этот крик.
* * *Много времени спустя, когда его люди вернулись, Лотар сидел под пологом у своего жилого фургона и при свете помятого, заржавленного фонаря читал свой старый потрепанный томик Гете. Сотни раз, когда его душа взывала о помощи, эта книга спасала его.
Его люди спешивались со смехом, сальным, довольным, словно всласть наелись и напились, и это смех был ему отвратителен. Сварт Хендрик пошатываясь, словно пьяный, подошел туда, где лежал Лотар; его сапоги были забрызганы темной кровью.
— Бушмен никогда не видел белую женщину, но, встречая в пустыне других бушменов, слышал от них странный и необычный рассказ: о женщине и ребенке, которые пришли из чужой земли, где никогда не светит солнце. Эта женщина жила с двумя старыми бушменами.
Лотар приподнялся на локте. Он вспомнил двух маленьких бушменов, которых видел тогда с девушкой.
— Где? Он сказал где? — с нетерпением спросил он.
— В глубине Калахари есть место, священное для всех бушменов. Он показал, в какой стороне.
— Где, черт побери, Хендрик? Покажи!
— Далеко, для них — пятнадцать дней перехода.
— Что это за место? Как мы его узнаем?
— Этого, — печально признался Хендрик, — он не сказал. Его желание жить было не так велико, как нам казалось. Он умер, прежде чем смог сказать нам.
— Завтра мы пойдем туда, — приказал Лотар.
— Но мы ведь упустили сегодня других бушменов. Со свежими лошадьми мы завтра догоним их еще до заката. А с ними женщины…
— Нет! — рявкнул Лотар. — Мы идем к святилищу в дикой местности.
* * *Когда над равниной неожиданно встала большая лысая гора, Лотар вначале подумал, что это игра света в пустыне.
В передававшихся из уст в уста преданиях племен пустыни ничего не говорилось о таком месте. Малочисленные белые, побывавшие в этой стране, — Ливингстон и Осуэлл, открывшие озера Нгами, Андерсон и Гальтон с охотничьими экспедициями, — ни словом не упоминали в своих книгах о такой горе.
Поэтому Лотар сомневался в том, что именно видит в неверном вечернем свете: закат был так насыщен пылью, так ярок и театрален, что напоминал декорацию.
Однако, когда на следующее утро с первыми лучами зари он нетерпеливо посмотрел в ту сторону, гора по-прежнему была на месте; ее темные очертания четко вырисовывались на небе, перламутровом в разгорающемся рассвете. Лотар поехал к ней; она все выше вставала над равниной и, наконец, отделилась от земли и поплыла в небе в собственном мерцающем мираже.
Когда Лотар оказался под высокими утесами, он перестал сомневаться в том, что это и есть священное место, о котором говорил перед смертью старый бушмен, и его уверенность стала полной, когда он поднялся по осыпи и увидел на защищенной стене скалы росписи.
Место то самое, но оно обширно, понял Лотар. «Даже если девушка здесь, мы можем никогда не найти ее — столько здесь пещер, ущелий и тайных уголков. Можно искать вечно».
Он разделил людей и пеших послал обследовать и обыскивать ближайшие склоны горы.
Потом оставил фургоны в густой роще под присмотром Хендрика, кому не доверял меньше, чем другим, а сам взял запасную лошадь и отправился кружным путем в объезд горы.
Через два дня пути (все это время он делал заметки и с помощью карманного компаса чертил грубую карту) он смог с некоторой уверенностью определить, что гора достигает тридцати миль в длину и четырех или пяти миль в ширину — это длинный вытянутый хребет из гнейса с вкраплениями слоев известняка.
Он обогнул восточный край горы и по данным компаса заключил, что возвращается вдоль противоположного склона к тому месту, где оставил фургоны. Там, где его внимание привлекали какие-нибудь особенности, например, трещина или ряд пещер, он стреноживал лошадь и лез наверх, чтобы взглянуть поближе.
Один раз он обнаружил небольшой ручеек чистой пресной воды, вытекавший из основания утеса и наполнявший природный каменный бассейн. Здесь он наполнил фляги, разделся и выстирал одежду. И, наконец, выкупался, восторженно ахая от холода. Дальше он поехал освеженный.
В нескольких местах он находил на скалах новые росписи бушменов и поражался точности глаза и руки художника, изображавшего фигуры антилоп и буйволов так, что даже взгляд охотника не мог выискать ошибки. Однако росписи были древние, и свежих следов людей он не обнаружил.
Лес и долина под утесами кишели дичью, и он каждый день без труда подстреливал жирную молодую газель или антилопу и питался свежим мясом. На третий день он добыл самку импалы и приготовил кебаб из потрохов, почек и печени, насаживая их на зеленые веточки и обжаривая на угольях.
Однако запах свежего мяса привлек к его лагерю нежелательное внимание, и часть ночи он провел, стоя с ружьем возле лошадей, а в темноте за кругом света ревел голодный лев. Утром он осмотрел следы зверя и понял, что это взрослый самец, чье время расцвета миновало. Поврежденная лапа заставляла его сильно хромать.
«Опасный зверь», — бормотал Лотар. Он наделся, что лев уйдет. Но, когда вечером лошади начали нервничать и ржать, он понял: надежда тщетна. Должно быть, лев целый день шел за ним и, ободренный наступившей темнотой, подошел ближе и стал кружить вокруг лагеря. Еще одна бессонная ночь. Лотар смирился с этой мыслью и подбросил дров в костер. Готовясь нести караул, он надел шинель и пережил очередное мелкое разочарование. Не хватало одной медной пуговицы. Значит, ночью в шинели будет холодно.
Ночь была долгая и неприятная, но вскоре после полуночи льву, должно быть, надоело бесплодное преследование, и он ушел. В последний раз его рев донесся до Лотара с расстояния в полмили, из травянистой лощины. Потом наступила тишина.
Лотар устало проверил сбрую на лошадях, пошел к костру и завернулся в одеяло, одетый и в обуви. И через несколько минут погрузился в глубокий сон без сновидений.