Кортни. 1-13 (СИ)
Они благословляли младенца, передавали ему все сокровища народа сан. Сантэн чувствовала, что ее сердце разрывается от любви к этим людям и к маленькому розовому клубочку у нее на коленях.
Когда старики уже не могли танцевать и петь, они склонились перед Сантэн.
— Как дедушка и бабушка ребенка, мы хотели бы дать ему имя, — застенчиво объяснила Х’ани. — Можно?
— Говори, старая бабушка. Говори, старый дедушка.
Х’ани посмотрела на мужа, и тот одобрительно кивнул.
— Мы нарекаем ребенка Шасой.
Слезы потекли из глаз Сантэн: она поняла, какая это великая честь. Они назвали ребенка самым драгоценным, необходимым для жизни во вселенной сан элементом. Шаса значит «хорошая вода». Сантэн вытерла слезы и улыбнулась старикам.
— Я нарекаю этого ребенка Мишель Шаса де Тири Кортни, — негромко сказала она, и старики по очереди протянули руки и коснулись глаз и рта ребенка, благословляя.
* * *Серные минеральные воды подземного озера оказались необычайно целебными. Каждый день в полдень и вечером Сантэн погружалась в их тепло, и ее родовые травмы чудесным образом заживали. Конечно, она была в превосходной физической форме, ни унции лишнего жира, и следствием стали аккуратное стройное тело Шасы и легкие роды. Кроме того, бушмены смотрели на акт рождения как на почти будничное дело. Х’ани не только сама не стала уделять Сантэн большего внимания, но и ей не советовала считать себя больной — даже временно.
Хорошо тренированные молодые мышцы очень быстро обрели прежнюю упругость и силу. Кожа на животе нисколько не растянулась и не обвисла складками, фигура у Сантэн осталась такой же поджарой и стройной, как раньше. Только груди набухли молоком, которого хватало с избытком. Шаса рос и набирался сил, словно пустынное растение после дождя.
И конечно, сказывалось благотворное воздействие подземного источника.
Х’ани говорила ей:
— Кормящие матери, которые пьют эти воды, растят сыновей с костями, прочными, как камни, и с зубами, которые блестят, как полированная слоновая кость. Таково одно из благословений духов, охраняющих это место.
В полдень солнечные лучи проходили в одно из отверстий в куполообразной крыше пещеры, и полный пара воздух прорезал столб белого света. Сантэн любила окунаться в него: двигаясь по бассейну вслед за лучом, она оставалась в волшебном светлом круге.
Она до подбородка погружалась в горячую зеленую воду и слушала, как Шаса во сне ерзает и издает легкие звуки. Она заворачивала его в шкуру сернобыка и клала на камень у воды, где могла всегда увидеть его, повернув голову.
Дно озера было усыпано камешками. Сантэн набрала их в пригоршни и поднесла к солнечному свету; это доставляло ей необыкновенное удовольствие: камни были необычны и прекрасны. Среди них попадались радужные агаты, обточенные водой и гладкие, как яйцо ласточки; нежно-голубые сардониксы с красными, розовыми или желтыми прожилками; светло-коричневая яшма и сердолик всевозможных оттенков; наконец, блестящий черный оникс и золотисто-переливчатый тигровый глаз.
— Я сделаю для Х’ани ожерелье. Подарок в благодарность за Шасу.
И она начала собирать самые красивые камни интересной и необычной формы.
Для ожерелья нужен центральный камень, решила она и стала вытаскивать горсти камней, промывать их в горячей зеленой воде, потом рассматривать на солнце, пока не нашла в точности то, что искала.
Это был бесцветный камень, прозрачный, как вода, но, когда на него падал солнечный свет, в нем вспыхивала плененная радуга, внутренний огонь всех цветов спектра. Сантэн провела в воде долгий ленивый час, медленно поворачивая камень в луче света, заставляя его сверкать и вспыхивать, с радостью всматриваясь в его глубины, глядя, как он взрывается каскадами света. Камень небольшой, величиной со спелый плод монгонго, но симметричный, многогранный. Этот кристалл прекрасно подходит для центрального места в ожерелье.
Ожерелье для Х’ани Сантэн подбирала с бесконечным старанием, проводя за этим занятием много часов, пока Шаса сосал ее грудь. Она составляла и переставляла собранные камни, пока не нашла последовательность, которая ей особенно понравилась. Но она была не совсем довольна: бесцветный центральный камень, такой сверкающий, такой правильной формы, делал все остальные разноцветные камни тусклыми и неинтересными.
Тем не менее она попробовала нанизать камни на нить и сразу столкнулась с трудностью.
Всего один или два оказались достаточно податливыми, чтобы без особых усилий проделать в них отверстия костяным буравчиком. Другие были либо слишком хрупкими и трескались, либо такими твердыми, что вообще не поддавались. Это в особенности касалось бесцветного прозрачного камня, который сопротивлялся любым попыткам Сантэн просверлить в нем дырку. Она сломала несколько костяных буравчиков, а на нем не осталось и следа.
Она обратилась за помощью к О’ва, и, едва он понял, над чем она трудится, его охватил мальчишеский энтузиазм. Они экспериментировали и десятки раз терпели поражение, пока, наконец, не разработали способ прикреплять самые твердые камни к бечевке из плетеной сансевьеры смолой акации. Сантэн начала собирать ожерелье и едва не свела О’ва с ума: одну за другой она отвергла пятьдесят бечевок из растения.
— Эта слишком толстая, — говорила она. — Эта недостаточно прочная.
О’ва, который при изготовлении собственных орудий тоже стремился к идеалу, отнесся к задаче очень серьезно.
В конце концов, отрезав лоскут от юбки Сантэн, они вытянули из него несколько нитей и переплели их с жгутиками из волокон; только тогда получилась тонкая и крепкая жилка, устроившая обоих.
Когда ожерелье было, наконец, готово, О’ва был так доволен, словно придумал и осуществил этот план в одиночку. Получилось нечто вроде колье, собранного из драгоценных камней, которое лежало на груди, подобно удивительной мозаике с крупным кристаллом посередине, в окружении радужных агатов, сердоликов и бериллов. Сантэн была довольна.
— Получилось лучше, чем я рассчитывала, — сказала она О’ва по-французски, подняв ожерелье и поворачивая его так, чтобы оно ловило солнце. — Конечно, не так хорошо, как у мсье Картье, — она вспомнила подарок, который отец поднес матери в день свадьбы — ей разрешалось надевать его в дни рождения, — но неплохо для первого опыта дикарки в дикой земле.
Вручение ожерелья превратили в небольшую церемонию. Х’ани сияла, как маленький янтарный гном, когда Сантэн благодарила ее, образцовую бабушку и лучшую повитуху из всех женщин племени сан. Но когда ожерелье надели на шею старухе, оно показалось слишком большим и тяжелым для хрупкого сморщенного тела.
— Ну, старик, ты гордишься своим ножом, но что он по сравнению с этим? — сказала Х’ани мужу, любовно поглаживая ожерелье. — Это истинный дар. Только посмотри! Теперь я ношу на шее луну и звезды.
Она отказалась снимать украшение. Оно било ее по груди, когда Х’ани орудовала палкой для копания или наклонялась, чтобы подобрать плоды монгонго. Когда она работала у костра, ожерелье висело меж ее пустых отвислых грудей. Даже ночью, когда Х’ани спала, положив голову на собственное голое плечо, Сантэн смотрела на нее и из своего шалаша видела, как блестит у той на груди ожерелье; оно словно пригибало маленькое хрупкое тело к земле.
* * *Когда Сантэн закончила работу над ожерельем и ее силы полностью восстановились после рождения ребенка, дни стали казаться ей чересчур длинными, а скалистые утесы, окружавшие долину, — напоминать высокие стены тюрьмы, которые не пускают на свободу.
Каждодневные заботы были теперь невелики. Шаса спал у нее на коленях или, пока она собирала орехи в роще или помогала Х’ани носить хворост для костра, был привязан к спине.
Иногда Сантэн охватывала черная тоска; тогда даже невинная болтовня Х’ани раздражала ее и она уходила с ребенком. Хотя он почти все время спал, она держала его на коленях и разговаривала с ним по-французски или по-английски. Рассказывала о его отце и о шато, о Нюаже, Анне и генерале Кортни, и эти имена и воспоминания вызывали у нее глубокую и неопределенную грусть. Иногда по ночам, когда Сантэн не могла уснуть, она лежала и мысленно слушала музыку: мелодии из «Аиды» или песни, которые пели на полях Морт-Омма крестьяне во время сбора винограда и изготовления вина.