Кортни. 1-13 (СИ)
— За что? — спросила она у большой красной звезды. — Что такого я сделала, что ты выбрала меня? Ты меня наказываешь? Мишель, мой отец, Нюаж и Анна — все, кого я любила. За что ты так со мной?
Она оборвала мысль, ужаснувшись тому, как близко подошла к святотатству. Сгорбилась, положила свободную руку на живот и вздрогнула от холода. Попробовала ощутить присутствие новой жизни в своем теле — какое-нибудь вздутие, что-то выпирающее, движение, — но ее ждало разочарование, и гнев вернулся с прежней силой, а вместе с ним и какое-то буйное неповиновение, вызов.
«Клянусь. Как безжалостно обошлись со мной, так же решительно я буду сражаться за жизнь. Ты, кто бы ты ни был, Бог или дьявол, навязал мне это. И потому я даю клятву. Я все выдержу, и мой сын вместе со мной».
Она бредила. Сантэн понимала это, но ей было все равно. Она поднялась на колени и погрозила кулаком красной звезде.
— Давай! — бросала она вызов. — Делай худшее, и покончим с этим!
Если Сантэн ожидала удара грома и блеска молнии, ничего подобного она не дождалась, только шумел ветер в примитивной мачте, шелестел парус и взбухали пузыри в следе за кормой плота. Сантэн снова села, схватила руль и упрямо направила плот на восток.
При первом свете дня прилетела птица. Она повисла над головой Сантэн, маленькая морская птичка темного серо-голубого цвета, напоминавшего цвет ружейного ствола, с мягкими белыми, как мелом начерченными метками над черными глазами-пуговками, с нежными, красивой формы крыльями. И одиноко, негромко кричала.
— Проснитесь, Эрни! — крикнула Сантэн, и от этого усилия ее распухшие губы треснули, кровь ручейком побежала на подбородок. Во рту было сухо и неприятно, словно она наглоталась старой кроличьей шерсти, жажда превратилась в горячее яркое пламя.
Эрни пошевелился и сонно посмотрел на нее. За ночь он словно ссохся и постарел, его губы побелели, покрылись клочьями сухой кожи и кристаллами соли.
— Смотрите, Эрни, птица! — выговорила Сантэн кровоточащими губами.
— Птица, — повторил Эрни, глядя на нее. — Земля близко.
Птица повернула, улетела над самой водой и, серая, исчезла из виду, растворилась в темно-сером небе.
В середине утра Сантэн молча указала вперед, ибо ее рот и губы так пересохли, что она не могла говорить. Прямо перед плотом у поверхности плавало что-то темное, какой-то спутанный клубок. Он качался на воде и волнообразно двигал своими щупальцами, словно чудовище из глубин океана.
— Водоросли! — прошептал Эрни и, когда они достаточно приблизились, зацепил их рулем, как багром, и подтянул тяжелые, сбившиеся в ком растения к боковой части плота.
Стебель водоросли был толщиной в руку человека и пяти метров длиной, с косматым пучком листьев на конце. Очевидно, буря оторвала ее от скалы.
Тихо постанывая от жажды, Эрни отрезал кусок толстого стебля. Под гуттаперчевой кожицей обнаружился сочный стержень, а внутри мякоти — полый воздушный канал. Эрни тонко срезал мякоть ножом и засунул пригоршню обрезков Сантэн в рот. Из мякоти вытекал сок. На вкус жидкость была едкой и неприятной, отдавала чем-то йодистым и перченым, но Сантэн дала влаге тонкой струйкой стечь в горло и шепотом запричитала от удовольствия. Они жадно поглощали сок водорослей и выплевывали сердцевину. Потом немного отдохнули и почувствовали, как тела постепенно вновь наливаются силой.
Эрни снова сел за руль и направил плот по ветру. Грозовые тучи разогнало, солнце согрело людей и высушило одежду. Вначале они подставляли лица его ласке, но скоро жара стала угнетающей, и они пытались скрыться от нее в небольшой тени от паруса.
Когда солнце достигло зенита, на них обрушилась вся его иссушающая ярость. Выдавили еще немного сока из водоросли, но от неприятного химического вкуса Сантэн затошнило; она понимала, что, если ее вырвет, она потеряет слишком много драгоценной влаги. Сок водоросли можно было пить только понемногу.
Сидя спиной к непрочной мачте, Сантэн смотрела на горизонт: их окружало непрерывное угрожающее кольцо воды, и только на востоке на горизонте лежало низкое серое облако. Сантэн потребовался целый час, чтобы понять: несмотря на ветер, облако остается неподвижным. Больше того, оно уплотнилось и выросло над горизонтом. Теперь Сантэн видела мелкие неправильности, вершины и долины, которые не менялись, как обычно у облаков.
— Эрни, — прошептала она, — Эрни, посмотрите на то облако.
Старик всмотрелся и медленно встал. Из его горла вырвался негромкий стон, и Сантэн поняла, что это звук радости.
Она встала рядом с ним и впервые в жизни увидела африканский континент.
* * *Африка с мучительной медлительностью вставала из моря, потом почти стыдливо закуталась в бархатные ночные одеяния и снова исчезла из виду.
Плот тихонько двигался, его пассажиры не спали.
Небо на востоке начало бледнеть и светиться от лучей восходящего солнца, звезды бледнели и гасли, совсем близко поднялись громадные лиловые дюны Намибийской пустыни.
— Как красиво! — выдохнула Сантэн.
— Это жестокая, свирепая земля, мисс, — предостерег Эрни.
— Но такая красивая.
Дюны, розовато-лиловые и фиолетовые, стояли, как изваяния, а когда первые лучи солнца коснулись их вершин, загорелись красным золотом и бронзой.
— Красота красотой, да что в ней толку, — пробормотал Эрни. — Дайте мне лучше зеленые поля старушки Англии, и к черту остальное, прошу прощения, мисс Солнышко.
Со стороны суши большими стаями летели желтошеие бакланы, поднявшись достаточно высоко, чтобы их позолотил солнечный свет, а прибой вздыхал и рокотал, словно это было дыхание спящего континента. Ветер, который так долго и ровно дул им в спину, теперь, почуяв сушу, налетал порывами с разных сторон. Он застал крохотный парус врасплох, и мачта рухнула за борт в путанице холста и веревок.
Они смотрели друг на друга в смятении. Земля была так близко, что, казалось, протяни руку — и дотронешься, а их вынуждали опять пройти через утомительную процедуру установки мачты. На это уже не было никаких сил.
Наконец Эрни встал, молча отвязал шнурок и протянул Сантэн нож. Она обвязала шнурок вокруг талии, а старик соскользнул в воду и поплыл к мачте. Сантэн, стоя на коленях, принялась развязывать канаты и распутывать брезент. Узлы разбухли, и ей пришлось помогать себе острием ножа.
Она смотала веревки и подняла голову, когда Эрни спросил:
— Готова, милая?
— Готова.
Сантэн встала, неуверенно балансируя на качающемся плоту, держа в руках привязанную к концу мачты веревку, готовая помогать Эрни снова поставить эту мачту.
Тут за подскакивающей на воде головой старика возникло какое-то движение, и Сантэн застыла и подняла руку, заслоняя глаза.
Ее удивил предмет странной формы. Высотой по пояс человеку, он двигался в зеленом течении и блестел на утреннем солнце, как металл. Нет, не металл — роскошный темный бархат. Формой он походил на парус игрушечной яхты, и Сантэн с тоской вспомнила мальчиков, игравших по воскресеньям у деревенского пруда; мальчики были в матросках и пускали кораблики.
— В чем дело, милая?
Эрни заметил ее взгляд и удивление.
— Не знаю, — показала она. — Что-то необычное, движется к нам, быстро, очень быстро.
Эрни повернул голову.
— Где? Не вижу…
В это мгновение плот подняло на волне.
— Боже, помоги нам! — закричал Эрни и лихорадочно забил руками по воде, стараясь как можно быстрее забраться на плот.
— Что это?
— Помоги мне выбраться! — Эрни глотнул поднятую им самим пену. — Это большая акула, чтоб ей пусто было!
Это слово парализовало Сантэн.
Новая волна приподняла акулу, и Сантэн в ужасе уставилась на нее: угол падения лучей изменился, они проникли под воду и осветили хищницу, как прожектором.
Акула была красивого голубоватого цвета, громадная, значительно длиннее, чем их крошечный плот, шире в спине, чем огромная бочка коньяку из Морт-Омма. Раздвоенный хвост бил по воде: его обладательница плыла вперед, привлеченная бешеным барахтаньем человека в воде. Она резко рванулась вниз по поверхности волны.