Кортни. 1-13 (СИ)
Как и предсказывал генерал Сматс, законопроект был поддержан парламентом на следующей сессии и стал законом от 31 мая 1926 года, или Парламентским актом № 56 от 1926 года Южно-Африканского Союза. Пять дней спустя в Ледибург пришла телеграмма от министра земледелия, утверждающая назначение Марка первым хранителем национального парка «Ворота Чаки».
* * *Хобди не смог опровергнуть показания свидетелей и заявить о своей непричастности к убийству; поэтому на суде над ним обвинитель потребовал для него смертной казни. В своей заключительной речи судья упомянул показания, данные Ситоле Зама, он же Пунгуше. Пунгуше произвел на суд чрезвычайно благоприятное впечатление.
Ответы его были четкими и ясными. Защите ни разу не удалось заставить суд усомниться в его честности и способности все помнить.
Накануне Рождества в выбеленной комнате центральной тюрьмы Претории, связанный по рукам и ногам кожаными ремнями, с черным капюшоном на голове, Хобди через деревянный люк в полу канул в вечность.
Питера Боутса, освобожденного благодаря показаниям Марка Андерса от обвинений в убийстве и попытке убийства, не судили.
— Его преступление — слабость и жадность, — сказал Марк Буре. — Если бы за них полагалось наказание, вся земля была бы уставлена виселицами. К тому же мести и смертей и так было достаточно.
Сразу после суда Питер Боутс уехал из Ледибурга. Марк никогда не узнал, куда и что с ним стало.
* * *Сегодня, пересекая реку Бубези по низкому бетонному мосту в том месте, где должны были стоять плотина и гидроэлектростанция Дирка Кортни, вы наткнетесь на противоположном берегу на шлагбаум.
С вами поздоровается егерь-зулус в красивых темных очках и широкополой шляпе; сверкнет его улыбка, сверкнет значок Управления национальных парков на его шляпе.
Когда выйдете из машины и войдете в офисное здание из тесаного камня, с аккуратной тростниковой крышей, чтобы расписаться и получить пропуск, посмотрите на стену слева от стола регистратора. Здесь под стеклом размещается постоянная выставка фотографий и памятных вещей времен первых дней парка. В центре — большая фотография энергичного пожилого джентльмена, стройного, загорелого и крепкого, как сыромятный ремень, с копной чистых седых волос и великолепными усами с острыми кончиками.
Его пиджак чуть измят и словно сшит для его старшего брата, узел галстука на дюйм отходит от вертикали, воротник рубашки чуть кривой. Однако улыбка у джентльмена озорная, а подбородок твердый и решительный. Но внимание привлекают его глаза. Строгие и откровенные, это глаза мечтателя или пророка.
Под фотографией подпись: полковник Марк Андерс, первый хранитель Национального парка «Ворота Чаки». Ниже более мелкими буквами: «Благодаря энергии и проницательности этого человека мы получили в наследство Национальный парк „Ворота Чаки“. Полковник Андерс работал в Управлении национальными парками со времени его создания в 1926 году. В 1935 году он был назначен председателем Управления. Он отличился в двух мировых войнах, в первой был серьезно ранен, во второй командовал батальоном в Северной Африке и в Италии. Он автор множества книг о диких животных, в том числе таких известных, как „Сокровищница“ и „Исчезающая Африка“. Он ездил по всему миру, читал лекции и добивался поддержки своей природоохранной деятельности. Полковник Андерс был награжден многими монархами, правительствами и университетами».
На фотографии рядом с полковником стоит высокая стройная женщина. Ее волосы с проседью убраны с лица. И хотя вокруг глаз и в углах рта видны мелкие морщины, это морщины смеха; ее лицо свидетельствует о том, что в молодости она была красавицей. Она отчасти покровительственно, отчасти оберегая прислонилась к полковнику. Надпись под фотографией продолжает: «Его жена и соратница на протяжении многих лет — всемирно известная художница; свои знаменитые африканские пейзажи и сцены из жизни диких животных она подписывала девичьей фамилией — Буря Кортни. В 1973 году полковник Андерс ушел с поста председателя Управления парками и переехал с женой в небольшой дом у моря в Урмланга-Рокс на побережье Наталя».
Прочитав надпись, вернитесь в машину. Егерь-зулус снова улыбнется вам и поднимет шлагбаум. И вы сможете ненадолго оказаться в раю.
Уилбур Смит
Горящий берег
Эту книгу я посвящаю своей жене Мохинисо, бесценному сокровищу моей жизни, с бесконечной любовью и искренней признательностью за благословенные годы нашей совместной жизни.
Я слышал на горящем африканском берегу
Ужасающий рев голодного льва.
Майкла разбудила безумная ярость пушечной пальбы. В предрассветной тьме множество артиллерийских батарей с обеих сторон гряды совершали непристойный ритуал принесения свирепых жертв богам войны.
Майкл лежал в темноте под шестью шерстяными одеялами и смотрел, как через щели палатки, словно страшное северное сияние, пробиваются огни разрывов.
Одеяла на ощупь были холодные и влажные, как кожа мертвеца, мелкий дождь стучал по брезенту над головой. Холод проникал сквозь одеяла, но Майкла согревала слабая надежда. Совершать полеты в такую погоду невозможно.
Ложная надежда быстро угасла: прислушавшись к канонаде, Майкл сумел по этим звукам определить направление ветра.
Ветер снова юго-западный, он приглушает какофонию боя. Майкл вздрогнул и натянул одеяла повыше, до самого подбородка. Как бы подтверждая его прогноз, мелкий дождь внезапно прекратился. Стук капель по брезенту стал тише, потом почти исчез: вода падала только с яблонь — ветви под неожиданными порывами ветра встряхивались, точно вышедший из воды спаниель, и обрушивали капли на крышу палатки.
Майкл решил, что не станет тянуться к золотым часам на перевернутом упаковочном ящике, заменявшем стол. Все равно скоро вставать. Он плотнее закутался в одеяла и задумался о своем страхе.
Боялись все, но суровые условия их жизни и полетов и обстоятельства смерти не позволяли говорить о страхе даже в самых уклончивых, обтекаемых выражениях.
«Стало бы мне легче, — подумал Майкл, — если бы вчера вечером, когда мы пили виски и обсуждали завтрашние действия, мог сказать Эндрю: Я ужасно боюсь того, что нам предстоит?»
Он улыбнулся в темноте, вообразив смущение Эндрю; тем не менее он знал, что Эндрю чувствовал то же самое. Это выдавали его глаза и то, как дергалась тогда его щека — ему приходилось то и дело касаться ее рукой, чтобы унять подрагивание. У всех ветеранов свои странности: у Эндрю дергается щека, и он постоянно сосет пустой мундштук, как ребенок соску. Майкл во сне так громко скрежещет зубами, что сам от этого просыпается; он до мяса обгрызает ногти на левой руке и каждые несколько минут дует на пальцы правой, словно притронулся к горячим углям.
Страх делает их всех слегка ненормальными и заставляет слишком много пить, чтобы притупить обычные реакции. Но они ведь и без того немного не в себе, и алкоголь словно не действует на них, не притупляет зрение и не замедляет движение ног на резиновых педалях. Нормальные погибают в первые три недели, падают как подкошенные, как сосны во время лесного пожара, или разбиваются о раскисшую, вспаханную разрывами землю с такой силой, что кости разламываются и их осколки протыкают плоть.
Эндрю продержался четырнадцать месяцев, Майкл — одиннадцать; это во много раз больше, чем отпущено богами войны людям, летающим на хрупких конструкциях из проволоки, дерева и брезента. И вот они дергались и ерзали, подмигивали и пили виски, издавали короткие смешки и сконфуженно шаркали ногами, а на рассвете лежали на койках, холодея от ужаса, и прислушивались к звукам шагов.
Майкл услышал шаги; должно быть, час более поздний, чем он предполагал. Подходя к палатке, Биггз выругался, наступив в лужу; его сапоги издавали в грязи непристойное чмоканье. В щели стал пробиваться свет его фонаря; Биггз повозился с завязками клапана и, пригнув голову, вошел.