Кортни. 1-13 (СИ)

Шон вдруг отчетливо вспомнил, как это было.
Бесстрашие ребенка пугало его даже тогда.
— Вижу, помнишь. — Дирк перестал улыбаться, и вместе с улыбкой исчезла вся легкость манер. — Столько мелочей, столько происшествий. Помнишь, как мы заблудились ночью — львы спугнули наших лошадей, и они убежали?
Шон вспомнил и этот случай. Они охотились в лесу мопани, и ребенок впервые оказался ночью за пределами безопасного лагеря и кольца фургонов. Небольшое приключение превратилось в кошмар; одну лошадь львы убили, остальные убежали, и им пришлось идти пятьдесят миль по сухому песчаному вельду и густому бушу.
— Ты научил меня отыскивать воду. Лужа в дупле дерева… я до сих пор чувствую вонь этой воды. Ты показал мне колодцы бушменов в пустыне: они высасывают воду через соломинку.
Все возвращалось, хотя Шон старался отогнать эти картины. На третий день они ошиблись и ушли в сторону, приняв одно сухое каменистое русло за другое и удаляясь в пустыню, навстречу неминуемой гибели.
— Я помню, как ты сделал из своего патронташа перевязь и нес меня на боку.
Когда ребенок ослабел, Шон нес его милю за милей, день за днем по сухому коварному песку. Когда наконец силы оставили и его, он нагнулся над ребенком, защищая его своим телом от солнца, собирал разбухшим языком последние капли слюны, вводил ее в потрескавшийся и почерневший рот Дирка и сохранял ему жизнь ровно столько, сколько нужно было.
— Когда наконец пришел Мбежане, ты заплакал.
Убежавшая лошадь вернулась в лагерь, на боку у нее были следы львиных когтей. Старый зулус, сам больной малярией, оседлал серую лошадь и повел в поводу другую, вьючную. Он прошел по следу до лагеря, на который напали львы, потом взял след мужчины и ребенка и четыре дня шел за ними.
Когда он их нашел, они лежали на песке под солнцем, прижавшись друг к другу, и ждали смерти.
— Тогда единственный раз в жизни я видел, как ты плачешь, — негромко сказал Дирк. — Но думал ли ты, как часто заставлял плакать меня?
Шон не хотел больше слушать. Не хотел, чтобы ему напоминали о красивом, упрямом, необузданном и любимом ребенке, которому он был и отцом, и матерью, но коварный голос Дирка продолжал держать его в паутине памяти, из которой он не мог вырваться.
— Ты знал, как я восхищался тобой? Ты был основой моей жизни, я повторял каждое твое движение, старался стать тобой.
Шон покачал головой, пытаясь отказаться, опровергнуть.
— Да, я пытался стать тобой. Наверно, мне это удалось.
— Нет. — Голос Шона звучал сдавленно и хрипло.
— Может, поэтому ты и отверг меня, — продолжал Дирк. — Ты видел во мне свое отражение и не сумел заставить себя принять это. Поэтому ты прогнал меня и заставил плакать.
Боже, нет, это не так. Все было совсем не так.
Дирк развернул лошадь, так что ногой коснулся Шона.
— Отец, мы с тобой одна личность, мы одно целое. Почему ты не признаешь, что я — это ты, ведь я порожден тобой, ты меня учил, ты меня сформировал?
— Дирк, — начал Шон, но не нашел слов. Все его существо до самых корней было потрясено.
— Неужели ты не понимаешь — все, что я делал, я делал для тебя? Не только в детстве. И в юности, и в зрелости. Ты никогда не задумывался, почему я вернулся в Ледибург, когда мог бы отправиться куда угодно — в Лондон, Париж, Нью-Йорк, все было для меня открыто? Но я вернулся сюда. Почему, отец, почему же я это сделал?
Шон покачал головой, не в силах ответить; он смотрел на этого прекрасного незнакомца и чувствовал его жизненную силу и тревожащее властное воздействие.
— Я вернулся, потому что ты здесь.
Они долго молчали, глядя друг другу в глаза, с напряжением воли, в вихре чувств.
Шон чувствовал, как тает его решимость. Он медленно запутывался в сети, которую плел вокруг него Дирк. Он тронул лошадь, заставляя ее повернуться, разрывая физический контакт с Дирком, но Дирк безжалостно продолжал:
— В знак своей любви, любви, которая выдержала все твои обиды, все твое пренебрежение, все удары, которые ты мне наносил, в знак этой любви я пришел к тебе сейчас и протягиваю тебе руку. Стань снова моим отцом, позволь быть твоим сыном. Объединим наши состояния и создадим империю. Вот наша земля, зрелая, готовая к тому, чтобы мы ее взяли. — Дирк протянул ладонью вверх руку с вытянутыми пальцами. — Вот моя рука, отец, — уговаривал он. — Ничто не остановит нас. Вместе мы покорим весь мир, станем богами.
 
— Дирк. — Шон обрел голос, вырвавшись из колец, которыми оплетал его Дирк. — Я знал многих людей, и ни один из них не был законченным злодеем или ангелом. Все состоят из сочетания двух сил: добра и зла. А потом я узнал тебя. Ты единственный человек, состоящий только из зла, не смягченного ни малейшей каплей добра. Когда наконец я вынужден был признать это, я отвернулся от тебя.
— Отец.
— Не называй меня так. Ты мне не сын и никогда им не будешь.
— Но перед нами огромное богатство, одно из величайших в мире.
Шон покачал головой.
— Оно не для меня и не для тебя. Оно принадлежит народу, многим народам: зулусам, англичанам, африкандерам, но не мне и особенно не тебе.
— Когда мы встречались в последний раз, ты дал мне основания поверить… — начал возражать Дирк.
— Я не давал тебе никаких оснований, я ничего тебе не обещал.
— Я все рассказал тебе, раскрыл все свои планы.
— Да, — согласился Шон. — Я хотел это услышать, хотел узнать подробности, только не для того, чтобы помогать тебе, но чтобы встать на твоем пути. — Шон помолчал, подчеркивая значение сказанного, потом наклонился вперед, чтобы посмотреть Дирку в глаза. — Ты никогда не получишь землю за рекой Бубези. Клянусь, — он говорил негромко, но с такой силой, что каждое слово звенело, как соборный колокол.
Дирк отшатнулся, и краска отхлынула от его лица.
— Я отрекся от тебя, потому что ты зло. Я буду сражаться с тобой что есть силы, не на жизнь, а на смерть.
Лицо Дирка изменилось. Очертания рта и челюсть отвердели, в глазах появилось что-то волчье.
— Ты обманываешь себя, отец. Мы с тобой одно целое. И если я зло, то ты корень, источник и отец этого зла. Не трать на меня благородных слов и не становись в позу. Помни: я тебя знаю. Я знаю тебя так же хорошо, как себя. — Он снова засмеялся, но не прежним легким и веселым смехом. Это был жестокий пронзительный звук, и абрис его рта не смягчился. — Ты предпочел мне свою еврейскую шлюху и отродье, которое вложил в ее мягкий белый живот.
Шон взревел — басисто, гневно, и жеребец под ним встал на дыбы, высоко подняв корпус и перебирая передними ногами; кобыла в тревоге отскочила, и Дирк резко дернул поводья, осаживая ее.
— Ты говоришь, что будешь сражаться со мной не на жизнь, а на смерть! — крикнул Дирк отцу. — Может дойти и до этого. Предупреждаю. — Он успокоил свою лошадь и продолжал: — Никто не может стать на моем пути. Я уничтожу тебя, как уничтожил всех, кто пытался это сделать. Уничтожу тебя и твою еврейскую шлюху.
Шон взмахнул рукой, двигая запястьем как при игре в поло, и тонкий черный хлыст из гиппопотамовой кожи взвился, выписав крыло кидающегося в драку гуся. Шон целился в лицо, в злобно, по-волчьи оскаленную голову человека, который когда-то был его сыном.
Дирк поднял руку и перехватил удар; в долю секунды хлыст, словно мечом, рассек рукав его костюма, на дорогую ткань пролилась алая кровь; Дирк по широкой дуге отвел свою кобылу.
Он сжимал края раны, глядя на Шона, и лицо его было искажено страшной злобой.
— За это я тебя убью, — негромко сказал он, развернул лошадь и пустил ее галопом прямо на проволочную ограду.
Гнедая оттолкнулась от земли и вытянулась в прыжке, она отделилась от земли и приземлилась по ту сторону, не потеряв равновесия и скорости; это был великолепный образчик искусной выездки.
Шон пустил жеребца шагом, борясь с искушением тоже поскакать галопом; он спускался по крутой тропе, теперь почти незаметной, заросшей травой. Только человек, который хорошо ее знал и часто проезжал по ней раньше, понял бы, что это тропа.