Кортни. 1-13 (СИ)
— О Боже, нет, — слабо простонал Дики. — Ни один из наших служащих не посмеет и пальцем дотронуться до мисс Бури.
— Что случилось? Расскажите все как есть.
— Он надерзил вашей дочери. Я думал, вы знаете.
— Надерзил? А что именно он сказал?
— Сказал, что она не умеет вести себя как леди. Она ведь пожаловалась вам?
Дики с трудом сглотнул, и грозное лицо генерала смягчилось. Теперь генерал был удивлен и как будто озадачен.
— Боже! Он так сказал Буре? А что еще?
— Что нужно говорить «пожалуйста», когда приказываешь. — Дики не мог смотреть в глаза генералу и опустил голову. — Простите, сэр.
Генерал издал странный сдавленный звук, и Дики быстро отступил, готовый защищаться.
Ему потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что генерал борется со смехом. Приступы хохота сотрясали его грудь, и наконец он закинул голову и откровенно засмеялся.
Ослабев от облегчения, Дики сдержанно и осторожно захихикал из сочувствия к генералу.
— Это не смешно, парень, — взревел генерал, и Дики мгновенно посерьезнел. — Вы проштрафились! Как можно осуждать человека из-за каприза ребенка?
Дики потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что под ребенком имелась в виду великолепная своевольная красавица, звезда высшего общества Дурбана.
— Я так понял, что приказ исходит от вас, — пролепетал Дики.
— От меня? — Смех внезапно прекратился, и генерал вытер глаза. — Вы сочли, что я способен раздавить человека за то, что ему хватило смелости не потакать капризу моей дочери? Вы так обо мне подумали?
— Да, — жалобно ответил Дики. Потом быстро сказал: — Нет! — И безнадежно добавил: — Я не знал, сэр.
Шон Кортни достал из кармана конверт и некоторое время задумчиво смотрел на него.
— Андерс, как и вы, считал, что я виноват в его увольнении?
— Да, сэр.
— Вы можете с ним связаться? Увидите его еще?
Дики поколебался, потом набрался храбрости и сказал:
— Я пообещал через месяц, когда все забудут о его увольнении, генерал, снова взять его на работу. Как и вы, я не считаю, что его поступок заслуживает наказания.
Шон Кортни как-то по-новому посмотрел на него и едва заметно улыбнулся.
— Когда снова увидите Марка Андерса, расскажите ему о нашем разговоре и отдайте этот конверт.
Дики взял конверт, генерал повернулся, и Дики услышал, как он мрачно сказал:
— А теперь займемся мадемуазель Бурей.
И Дики сразу пожалел барышню.
* * *В субботу, почти в полдень, Ронни Пай уселся на заднее сиденье лимузина, торжественный, как могильщик в катафалке, с таким же мрачным выражением на лице. На нем был темно-серый костюм-тройка и сорочка с высоким крахмальным воротничком с отогнутыми уголками; на тонком носу с горбинкой блестели очки в золотой оправе.
Шофер проехал по Главной улице и свернул на длинную прямую дорогу, ведущую к белым строениям Грейт-Лонгвуда в нижней части откоса. Дорога с обеих сторон обсажена саговником — растениями с листьями вроде пальмовых, и с золотистыми плодами вроде сосновых шишек, размером с бочонок; эти плоды размещаются в розетке изящных ветвей; некоторым растениям не меньше двухсот лет. Садовники Дирка Кортни прочесали всю местность на сотни миль вокруг во всех направлениях, чтобы отыскать их, выкапывали, подбирая по размерам, и пересаживали сюда.
Подъездная дорога разровнена и увлажнена, чтобы не пылила, перед домом стоят двадцать или тридцать дорогих автомобилей.
— Ждите здесь, — распорядился Ронни Пай, — я скоро вернусь.
Выходя из машины, он посмотрел на элегантный фасад. Дом был точной копией исторического здания — дома Симона ван дер Штеля, первого губернатора Мыса Доброй Надежды; этот дом все еще стоит в Констанции. Дирк Кортни заставил своих архитекторов точно измерить и воспроизвести все помещения дома, каждую его арку и каждый карниз. Обошлось это наверняка невероятно дорого.
В прихожей Ронни Пай остановился и нетерпеливо осмотрелся. Никто его не встречал, хотя его специально пригласили — возможно, лучше сказать, вызвали — на полдень.
В доме бурлила жизнь: из глубины доносились женские разговоры и звонкий смех, а где-то поближе раздавались низкие мужские голоса, хриплые от выпитого, и взрывы громкого хохота.
Пахло духами, сигарным дымом и перегаром; Ронни увидел на бесценном столе розового дерева небрежно забытые бокалы, от которых на полированной поверхности оставались мокрые круги; на ручке двери в гостиную висели розовые женские панталоны.
Пока он нерешительно осматривался, открылась противоположная дверь прихожей и, молча ступая в своих маленьких туфельках, вошла молодая женщина. У нее был взгляд сомнамбулы. Ронни Пай видел, что она еще совсем молода, почти ребенок, хотя сильно накрашена; косметике потекла и размазалась. Начерненные брови придавали девице изнуренный вид, а помада так размазалась, что рот был как розовая ссадина.
Если не считать туфелек на маленьких ногах, она была совершенно голая, с незрелыми нежными грудями со светлыми неоформившимися сосками; растрепанные белокурые волосы падали ей на плечи.
Медленными движениями, как во сне, она сняла с дверной ручки панталоны и стала надевать их. А когда наконец надела, увидела стоящего у входа Ронни Пая; девушка улыбнулась воспламененными губами в размазанной помаде — кривой улыбкой шлюхи.
— Еще один? Ну хорошо, идем, милый.
Она сделала шаг в его сторону, пошатнулась и ухватилась за стол; раскрашенное кукольное лицо вдруг побледнело и стало прозрачным, как алебастр. Девушка согнулась, и ее вырвало на толстый хивинский ковер.
Ронни Пай с отвращением отвернулся и направился к двери в гостиную.
Никто не взглянул на него, когда он вошел, хотя в комнате было больше двадцати человек. Все напряженно смотрели на круглый игровой стол, украшенный слоновой костью и мозаичными инкрустациями. Столешница была завалена покерными фишками; за игрой сидели четверо, каждый прижимал к груди карты, глядя на того, кто сидел во главе стола. Воздух в комнате был насыщен напряжением, словно статическим электричеством.
Ронни Пай не удивился, увидев за столом своего шурина. Он знал, что Деннис Петерсен регулярно посещает оргии в Грейт-Лонгвуде, и на мгновение вспомнил о своей уступчивой, мягкой и преданной сестре: знает ли она? «Этот человек всех нас втянул, — подумал Ронни, глядя на Денниса и отмечая, что глаза у того воспаленные, затуманенные, а лицо напряженное, нервное, бледное. — Я по крайней мере устоял, удержался от падения в грязь. Какое бы зло нас ни ждало в будущем, я хоть в этом сохранил самоуважение».
— Что ж, джентльмены, боюсь, я вас огорчу, — вежливо улыбнулся Дирк Кортни. — У меня дамы.
И он выложил карты лицом вверх на зеленую ткань. На публику с застывшим выражением воззрились четыре дамы в причудливых костюмах. Остальные игроки несколько мгновений смотрели на них, потом один за другим с возгласами отвращения стали раскрывать свои карты.
Деннис Петерсен последним признал поражение; лицо его побледнело и осунулось, руки дрожали. Всхлипнув, он выронил карты, толкнул назад свой стул и направился к выходу.
Но на полпути вдруг остановился, узнав в мрачной фигуре у двери своего зятя. Некоторое время он смотрел на Ронни, моргая воспаленными глазами, губы его дрожали; потом Деннис покачал головой, словно сомневаясь в том, что видит.
— Ты… здесь?
— О да, — откликнулся Дирк от игорного стола, где он собирал и складывал в стопки фишки из слоновой кости. — Я забыл сказать, что пригласил Рональда. Простите, — обратился он к остальным игрокам, — я скоро вернусь.
Он встал из-за стола, отмахнулся от одной из женщин, по-дружески взял Рональда и его шурина под руки, вывел из гостиной и по длинному коридору провел в свой кабинет.
Даже в полдень в этой комнате было прохладно и полутемно; толстые каменные стены и тяжелые бархатные занавеси, темные деревянные стенные панели и толстые персидские и восточные ковры, мрачные картины маслом на стенах — Ронни Пай знал, что одна из них кисти Тернера, другая Рейнольдса, — массивная тяжелая мебель, обитая кожей шоколадного цвета, — эта комната всегда оказывала на Ронни Пая угнетающее воздействие. Он представлял ее себе центром паутины, в которой все сильнее запутываются он и его семья.