Кортни. 1-13 (СИ)

Шон свистнул – негромко, так, чтобы услышала только она, – и девушка вздрогнула. Еще секунду она смотрела в окно, потом медленно, с сожалением покачала головой. Потом задернула занавеску, и сквозь нее Шон увидел, как передвинулась ее тень. Лампа погасла.
Шон пошел назад через сад и плантацию. Он дрожал от гнева. Из переулка он услышал музыку на площади и ускорил шаг. Повернул за угол и увидел огни и движение.
– Сопливая дуреха! – произнес он вслух, все еще испытывая гнев, но и что-то еще. Страсть? Уважение?
– Где ты был? Я жду целый час! – Собственница Энн.
– За горами, за долами.
– Не смешно! Шон Кортни, где ты был?
– Хочешь потанцевать?
– Нет.
– Ладно, не будем.
Карл и другие стояли у ям с углями. Шон направился к ним.
– Шон, Шон, прости. – Кающаяся Энн. – Мне нравится танцевать. Давай потанцуем.
Они танцевали, толкаясь среди других плясунов, но оба молчали, пока оркестранты не смолкли, чтобы вытереть пот со лба и промочить пересохшее горло.
– У меня есть кое-что для тебя, Шон.
– Что?
– Идем, покажу.
Она повела его в сторону от света и фургонов и остановилась у груды одеял и седел. Энн наклонилась, развернула одно из одеял и достала из него куртку.
– Я сама ее сделала. Надеюсь, тебе понравится.
Шон взял куртку. Она была из овчины, обработанной и отполированной, сшитой с любовью. Шерсть на изнанке была снежно-белая.
– Чудесная куртка, – сказал Шон. Он видел, что на ее изготовление пошла шкура ягнят. И почувствовал себя виноватым: подарки всегда смущали его. – Большое спасибо.
– Примерь, Шон.
Теплая, удобная в талии, не стягивающая плечи, она облегала его могучий торс. Энн стояла совсем близко.
– Тебе идет, – сказала она. Самодовольная радость дающего.
Он поцеловал ее, и настроение изменилось. Энн крепко обняла его за шею.
– О Шон, я не хочу, чтобы ты уходил.
– Давай попрощаемся как следует.
– Где?
– В моем фургоне.
– А как же твои родители?
– Они вернулись на ферму. Па приедет утром. А мы с Гарри спим здесь.
– Нет, Шон, тут слишком много народу. Нельзя.
– Ты не хочешь? – прошептал Шон. – Жаль, потому что, может быть, это последний раз.
– Как это?
Она застыла и неожиданно стала маленькой в его объятиях.
– Я ухожу завтра. Ты знаешь, что может случиться.
– Нет. Не говори так. Никогда не говори!
– Но это правда.
– Нет, Шон, не надо. Пожалуйста, не надо!
Шон улыбнулся в темноте. Как это легко.
– Пошли в мой фургон.
Он взял ее за руку.
  
Глава 18
 
Завтрак в темноте, по всей площади – костры для приготовления пищи, негромкие голоса, мужчины прощаются с женами, держат на руках детей. Лошади оседланы, ружья в чехлах, за спиной свернутое одеяло; в центре площади – четыре фургона, запряженные мулами.
– Он будет с минуты на минуту. Уже почти пять, – сказал Гаррик.
– Все его ждут, – согласился Шон. Он поправил на груди тяжелый патронташ.
– Мистер Нойвенхьюзен назначил меня кучером первого фургона.
– Знаю, – сказал Шон. – Справишься?
– Думаю, да.
К ним подошла Джейн Петерсен.
– Привет, Джейн. Твой брат готов?
– Почти. Наверное, седлает.
Она остановилась перед Шоном и застенчиво протянула ему кусочек желто-зеленого шелка.
– Кокарда для твоей шляпы, Шон.
– Спасибо, Джейн. Не прицепишь?
Она приколола кокарду к шляпе Шона; он взял у нее шляпу и надел набекрень.
– Теперь я вылитый генерал, – сказал он, и она засмеялась. – А как насчет прощального поцелуя, Джейн?
– Ты ужасен, – и маленькая Джейн убежала, покраснев.
Не такая уж она маленькая, заметил Шон. Их здесь столько, что и не знаешь, с какой начать.
– А вот и па, – объявил Гаррик, и на площади появился Уэйт Кортни.
– Пошли, – Шон отвязал свою лошадь. По всей площади мужчины вели лошадей.
– Пока, – сказал Гаррик и захромал к своему фургону.
Уэйт ехал в голове колонны. Четыре группы по пятнадцать человек в каждой, с четырьмя фургонами за ними, затем запасные лошади, которых ведут черные слуги.
Они проехали по площади среди остатков вчерашнего праздника и выехали на главную улицу. Женщины смотрели на уезжающих молча, возле них неподвижно стояли дети. Эти женщины и раньше видели, как их мужчины выступают в поход против диких племен; они не радовались, потому что были знакомы со смертью и знали: в могиле славы не бывает.
 
Энн помахала Шону. Он не заметил ее, потому что лошадь заупрямилась и он справился с нею, только когда уже проехал. Она опустила руку и смотрела ему вслед. На нем была овчинная куртка.
Зато Шон заметил медный блеск волос и воздушный поцелуй из окна магазина Пая. Увидел, потому что искал. Забыв о своей уязвленной гордости, он улыбнулся и помахал в ответ шляпой.
Но вот они выехали из города, и даже ребятишки и собаки, бежавшие за колонной, отстали, и колонна двинулась по дороге в Зулуленд.
Солнце поднялось и высушило росу. Из-под копыт поднималась пыль и наискось отлетала от дороги. Колонна утратила стройность, всадники ускоряли движение или отставали, чтобы побыть с друзьями. Ехали спокойно, небольшими группами, болтали, словно собрались на охоту. Каждый оделся так, как считал наиболее удобным. Стеф Эразмус ехал в своем воскресном костюме, но из всей группы он был одет самым формальным образом. Единственное, что было у всех общего, это желто-зеленые кокарды. Но и здесь проявлялся индивидуальный вкус: одни прикололи их к шляпам, другие к рукавам, третьи – на грудь. Это были фермеры, а не солдаты, и тем не менее их оружейные чехлы обтрепались от частого использования, кокарды они носили легко и привычно, а приклады ружей были отполированы их руками.
Только к середине дня они достигли Тугелы.
– Боже мой, ты только погляди! – присвистнул Шон. – Никогда в жизни не видел столько народу в одном месте.
– Говорят, их здесь четыре тысячи, – сказал Карл.
– Я знаю, что их четыре тысячи. – Шон обвел глазами лагерь. – Я только не знал, что четыре тысячи – это так много.
Колонна спускалась по последнему склону к переправе Рорка. Река коричневая и мутная, вода рябит на мелях переправы. Берега открытые, на ближней стороне – несколько каменных зданий. В радиусе четверти мили вокруг этих зданий расположилась армия лорда Челмсфорда. Аккуратными рядами расставлены палатки, за ними ряд за рядом привязаны лошади. Фургоны стоят у брода, не менее пяти сотен, и все пространство кишит людьми.
Отряд ледибургской кавалерии за своим полковником подошел тесной группой к границе лагеря и обнаружил, что путь им преграждает сержант в полевой шинели, с пристегнутым к ремню штыком.
– Позвольте спросить, кто вы.
– Полковник Кортни и отряд ледибургской кавалерии.
– Кто-кто? Я не расслышал.
Уэйт Кортни встал в стременах и повернулся к своим людям.
– Помолчите, господа. Мы не можем говорить все одновременно.
Шум разговоров стих, и на этот раз сержант расслышал.
– Прошу прощения, сэр. Я вызову дежурного офицера.
Дежурный офицер оказался аристократом и джентльменом. Он подъехал и оглядел отряд.
– Полковник Кортни?
В его голосе звучало сомнение.
– Здравствуйте, – с дружеской улыбкой ответил Уэйт. – Надеюсь, мы не опоздали к веселью?
– Думаю, нет.
Взгляд офицера остановился на Стефе Эразмусе. Тот вежливо приподнял шляпу.
– Доброе утро, минхеер.
Патронташ выглядел не очень уместно на его черном костюме.
Офицер оторвал от него взгляд.
– У вас есть палатки, полковник?
– Да, с нами все необходимое.
– Я прикажу сержанту показать вам ваше место.
– Спасибо, – сказал Уэйт.
Офицер повернулся к сержанту.
Он был так ошеломлен, что взял сержанта за руку.
– Отведите их подальше. Поместите по ту сторону от инженерных войск, – лихорадочно прошептал он. – Если генерал их увидит…