Кортни. 1-13 (СИ)
«Ну конечно, — подумал Леон, — она ведь не знает, что это я. Думает, это граф». Он сорвал очки и свесился над бортом кабины. «Шмель» летел так низко, что Леон уловил момент, когда она узнала его. Ева сорвала шляпу и рассмеялась. Смеха Леон, конечно, не услышал, зато увидел блеск улыбки. Аэроплан пронесся так низко, что испуганная лошадь поднялась на дыбы и закинула в тревоге голову. Ему даже показалось, что он различил цвет глаз Евы.
Леон обернулся. Она все еще махала шляпой. Как жаль, что Евы нет здесь, рядом, в кабине. Ему хотелось чувствовать ее близость, хотелось касаться ее. Он вспомнил вдруг про блокнот, которым пользовался иногда граф. Рядом с ящичком висел на шнурке карандаш. Держа блокнот на колене, Леон быстро написал: «Полетите со мной на Лонсоньо? Баджер». Он вырвал страничку, сложил ее в несколько раз и, порывшись в «бардачке», нашел моток алых сигнальных ленточек, длиной в шесть футов каждая. На одном конце ленты крепилось свинцовое грузило размером с мушкетную пулю, на другом имелся кармашек на пуговице. Леон положил записку в кармашек, застегнул его на пуговицу и развернул аэроплан.
Ева все еще была на холме, только теперь в седле. Увидев, что «Шмель» возвращается, она привстала на стременах. Рассчитав момент, Леон бросил ленточку, и она, развернувшись во всю длину, затрепетала на ветру. Он еще успел заметить, как Ева, повернув лошадь, устремилась за алой змейкой.
Спеша вернуться к холму, Леон заложил крутой вираж. Ева уже нашла ленту и, торопливо спешившись, достала из кармашка записку, прочла и замахала обеими руками. Ее зубы блеснули в улыбке.
Объявленный фон Мирбахом пикник с катанием на аэроплане постепенно набирал популярность и замахивался на звание главного события в истории колонии, грозя отодвинуть в тень прибытие первого поезда с побережья и даже визит бывшего президента Соединенных Штатов Америки Теодора Рузвельта.
Как справедливо заметил один из завсегдатаев клуба «Мутайга», последний не предлагал бесплатных развлечений.
К рассвету великого дня вокруг поля для поло вырос небольшой временный городок. В большинстве палаток разместились прибывшие издалека семьи, другие же, оборудованные под бары и закусочные, предлагали гостям бесплатное пиво и лимонад, о чем позаботился лорд Деламер. Активистки Женского института раздавали шоколадные кексы и яблочные пироги.
Присланный из отеля «Норфолк» шеф-повар надзирал за поджаривающимися на углях тушами шести телят. Оркестр КАС настраивал инструменты в ожидании губернатора колонии. Стайки мальчишек и беспризорных собак бродили по полю в поисках лакомств и приключений. Самой большой популярностью пользовались буфеты Деламера, и кое-где уже принимали ставки из расчета три к одному, что запасов пенного напитка не хватит до конца дня. Механики под командой Густава Килмера еще раз проверяли двигатели аэропланов и заправляли топливные баки. В ожидании обещанных полетов к машинам выстроились очереди из возбужденно галдящей детворы.
К тому времени Леон налетал на «Шмеле» двенадцать часов, и граф фон Мирбах уверял обеспокоенных родителей, что их отпрыски будут в полной безопасности, когда место в кабине займет такой опытный пилот. Ева взяла на себя самое трудное: держать в узде орды детишек. Помогали ей самые ответственные из матерей и члены Женского института. Кто-то знал немного по-немецки, кто-то чуть-чуть по-французски, и все понимали друг дружку довольно неплохо. Каждый раз, отыскивая Еву взглядом, Леон видел ее либо с малышом на руках, либо в окружении ребятишек.
Как далека была эта женщина от прекрасной и загадочной спутницы графа. Проснувшийся материнский инстинкт преобразил ее: лицо сияло, глаза блестели. И смеялась она по-другому, легко и открыто. Приняв в кабину первую партию детишек, Леон включил двигатели, и юные пассажиры завизжали от восторга и ужаса. Оркестр КАС разразился военным маршем. «Шмель» первым выкатился на взлетную полосу, «Бабочка» с публикой более достойной и знатной последовала за ним. Сделав по два круга над городом, аэропланы вернулись к полю и приземлились друг за другом с небольшим интервалом. У трапа «Шмеля» детей встречали Хенни Дюран и Макс Розенталь, вручавшие каждому счастливчику миниатюрную модель аэроплана.
Леон не сводил глаз с Евы. Казалось, она отворила некие внутренние ставни, из-за которых в мир хлынули ее теплота, доброта и мягкость. Детей влекло к ней, как муравьев к сахарнице. Она и сама как будто стала ребенком, счастливым, естественным, непринужденным. Час шел за часом, но очередь не уменьшалась, и многие из ее помощниц подрастеряли на жаре энтузиазм, однако Ева не знала усталости. Когда какую-то девочку стошнило после полета, она опустилась на колени — прямо в пыль! — откинула с лица влажную от пота прядь и принялась утирать бедняжке лицо. Сапожки запылились, на юбках проступили следы от грязных пальцев, а лицо сияло от счастья.
Леон огляделся. Граф фон Мирбах повел «Бабочку» на другой край поля, взяв с собой в кабину бригадира Пенрода Баллантайна и управляющего местным отделением «Барклайз банк». Густав Килмер снимал крышку с очередной бочки с горючим. На них никто не смотрел.
— Ева! — окликнул он.
Передав детишек счастливым родителям и перебрасываясь короткими репликами с ждущими в очереди, она подошла к аэроплану.
— А вы любите риск, Баджер. Нам не полагается разговаривать при посторонних.
— Другой шанс поговорить с вами наедине может представиться не скоро.
— И что вы хотите мне сказать?
Лицо ее смягчилось, но взгляд быстро ушел в сторону.
— С детьми у вас хорошо получается. Признаюсь, не ожидал от столь знатной дамы.
Она снова взглянула на него — с улыбкой, откровенно и ничего не скрывая.
— Вы плохо меня знаете, если думаете, что я знатная дама.
— Думаю, вы догадываетесь о моих чувствах к вам.
— Да, Баджер. Догадываюсь. Вы не очень хорошо умеете хранить секреты, — рассмеялась Ева.
— И что же, мы так и не сможем побыть наедине? Мне нужно столь многое вам сказать.
— На нас смотрит Густав. Мы и без того разговариваем слишком долго. Мне нужно идти.
После полудня детская очередь изрядно поредела, а Леон потерял счет полетам. Не все получилось идеально, но «Шмель» остался цел и от юных пассажиров не поступило ни единой жалобы. И вот теперь, зная, что этот полет последний, он устало смотрел на последних пятерых.
Что-то привлекло вдруг его внимание. Кто-то махал ему из-за ограды. Приглядевшись повнимательнее, Леон узнал старого знакомого. Узнал не в последнюю очередь по вытянувшемуся за ним хвостику из полудюжины маленьких девочек в ярких сари.
— Чтоб меня! — воскликнул Леон. — Это же мистер Гулам Вилабджи, эсквайр, со своими херувимчиками.
Тут он заметил, что младшая из девчушек, кажется, плачет, да и остальные не выглядят счастливыми. Поднявшись со скамейки, Леон помахал другу, и семья компактной группой двинулась к воротам, которые охранял от нежелательных элементов один из членов клуба, здоровяк с круглым, как пивная бочка, животом и красным, загорелым лицом. Леон знал его как одного из относительно недавних переселенцев, сменившего родину на африканское поместье в четыре тысячи акров. Судя по всему, бесплатная раздача пива лордом Деламером не пошла ему на пользу. Перехватив мистера Вилабджи, доблестный страж решительно качал головой. Смотреть на девочек было невозможно — сердце разрывалось от жалости.
Соскочив на землю, Леон направился к воротам, но его опередила Ева. Она налетела на толстяка, как терьер на крысу, и тот, не выдержав натиска, торопливо отступил. Ева взяла за руки двух девочек, Леон собрал остальных.
— Когда мы сможем поговорить? — спросил он через их головы.
— Наберитесь терпения, Баджер. Пожалуйста. Только не сейчас. На нас снова смотрит Густав.
Подтолкнув к лестнице последнюю из девочек, она повернулась и направилась к воротам, откуда за происходящим с волнением следил мистер Вилабджи. Там же она стояла и когда Леон, совершив посадку, вылез наконец из кабины. «Ею увлечены буквально все, и я в этой очереди едва ли не самый последний».