Кортни. 1-13 (СИ)

— Иди к нам! Иди! Мы с радостью встретим тебя!
Натолкнувшись на столь решительное противодействие, хищник притормозил, развернулся и, ворча, вернулся к трем своим товарищам.
Петля затягивалась все туже, и звери, одолеваемые тревогой и страхом, уже не стояли на месте, а расхаживали нервно внутри сужающегося круга, пушили гриву и совершали короткие наскоки на стену щитов, словно проверяя ее прочность.
— Первым не выдержит тот, с рыжей гривой, — предположил граф, и не успел он поделиться своим мнением, как старший из хищников решительно бросился на щиты. Старший морани коротко свистнул и указал копьем на воина, стоявшего непосредственно на пути зверя.
— Качикой! — прокричал он.
Избранный высоко подпрыгнул, благодаря за оказанную честь, и, выскочив из строя, устремился навстречу льву длинными, пружинящими шагами. Оставшиеся в строю поддержали товарища воинственными воплями. Лев заметил человека, повернул к нему и понесся мощными скачками, нещадно хлеща себя по бокам черным хвостом. Сверху казалось, что через лощину пронеслась буро-коричневая молния.
Их разделяли считанные ярды, когда Качикой внезапно изменил направление атаки, отскочив влево и выставив навстречу зверю правую руку с крепко зажатым в ней копьем. В следующее мгновение смельчак упал на колено и прикрылся щитом. Острие ассегая было нацелено точно в грудь льву, и зверь налетел на него всей массой. Серебристый наконечник моментально исчез, словно проглоченный. Воин выпустил копье, оставив его в груди хищника, и даже не попытался как-то противостоять обрушившейся на него туше. Сметенный ею, он упал на спину и свернулся в комочек, защищаясь от разъяренного зверя щитом. Торчащий из груди ассегай нисколько, казалось, не ослабил льва, зато еще сильнее распалил его ярость. Царапая щит длинными когтями обеих передних лап, он еще и пытался вцепиться в него зубами, но кожа, высохнув, приобрела прочность железа, и клыки только скользили по ней.
Старший морани подал очередной сигнал, и четверо воинов выбежали из строя. Занятый Качикоем, лев заметил новую опасность слишком поздно. Окружив раненого зверя, охотники обрушили на него град ударов, каждый из которых достигал цели — того или иного жизненно важного органа. С громким предсмертным рыком, долетевшим даже до всадников на холме, лев рухнул на щит, скатился с него на землю, дернулся, вытянулся и замер.
Вскочивший Качикой ухватился обеими руками за копье, уперся ногой в грудь поверженного зверя, вырвал ассегай из ран и, потрясая победно окровавленным оружием, вернулся вместе с четырьмя товарищами в строй. Смельчака приветствовали громогласными воплями. Морани снова двинулись вперед, сближаясь с тремя оставшимися львами. Чем туже затягивалась петля, тем плотнее становился строй и тем меньше шансов оставалось у хищников вырваться из окружения.
В поисках выхода они метались взад-вперед, бросались на упрямо надвигающуюся живую стену, отскакивали и, поджав хвост, отступали. Наконец еще один, набравшись смелости, пошел на прорыв. Атакованный им морани вогнал ассегай в грудь зверю и так же, как его товарищ недавно, упал на спину, заслонившись щитом. На этот раз охотнику не повезло: лев ухватился передними лапами за края щита и отбросил его в сторону. Несчастный оказался полностью беззащитным в схватке с разъяренным хищником. Разорвав когтями грудь морани, лев разинул усеянную длинными зубами жуткую пасть… Череп захрустел, как перезрелый орех. Впрочем, и сам зверь почти сразу умер под ударами набросившихся на него товарищей погибшего.
Два оставшихся льва продержались недолго. Бросившись один задругам на стену воинов, они пали под градом верных ударов — щелкая клыками, скалясь, отмахиваясь лапами от стальных наконечников.
Братья погибшего положили его на щит, подняли на вытянутых руках и, распевая хвалебную песнь, понесли домой, в маньяту. Когда они проходили под холмом со зрителями, граф Мирбах приветственно вскинул сжатую в кулак руку. Морани в ответ разразились дикими воплями.
— Вот смерть, достойная мужчины, — с непривычной торжественностью заявил немец и погрузился в молчание.
 
Потрясенные случившейся на их глазах трагедией, все долго не могли произнести ни слова. Первым снова заговорил Отто:
— Вся этика охоты, которой я придерживался до сих пор, представляется мне теперь искусственной и лживой. Разве может называть себя настоящим охотником тот, кто не выходил против этого великолепного зверя, вооруженный одним лишь копьем? — Он повернулся в седле и посмотрел на Леона. — Это не просьба, Кортни. Это приказ. Найдите для меня льва. Взрослого, с черной гривой. Я сражусь с ним пеший. Без огнестрельного оружия. Один на один.
На ночь остались в маньяте Сонджа. Уснуть долго не удавалось из-за барабанов, отбивавших ритм по погибшему на охоте морани, стенаний женщин и воинственных песен мужчин.
Встали перед рассветом — и сразу в путь. Выглянувшее из-за восточного эскарпа Рифтовой долины солнце щедро плеснуло на край неба ярких золотых и алых красок, заставив путников жмуриться и моментально согрев озябшие члены. Величественный рассвет словно стал эпилогом к драматичному эпизоду с охотой, расшевелив застывшие было чувства, разогнав тучи, в тени которых увязло настроение, явив красоту окружающего мира и вызвав восторг перед мелочами, еще недавно казавшимися обыденными и малозначительными: бойко порхающим перед лошадьми зимородком с лазурной грудкой; гордым орлом, плавно реющим на раскинутых крыльях в облитом золотом небе; детенышем газели, тыкающимся мордочкой в материнские сосцы; ягненком, бесстрашно, с любопытством взирающим на людей большими, мягкими и слегка влажными глазами.
Оживилась даже долго молчавшая Ева.
— Посмотри, Отто! — весело воскликнула она, протягивая руку. — Посмотри на того зверька в траве. Он так смешно вертит головой! Как старичок, потерявший очки. Кто это?
И хотя обращалась Ева к графу, Леону показалось, что радостью этого чудесного момента ей хочется поделиться именно с ним.
— Это баджер, барсук-медоед, фрейлейн. С виду мягкий и безобидный, он на самом деле очень опасен. Медоед бесстрашен, отважен и невероятно силен. Его шкуре не страшны укусы пчелы, когти и клыки более крупных хищников. Сам лев обходит его стороной. Связываться с ним себе дороже.
Взгляд фиалковых глаз на мгновение остановился на нем, но уже в следующую секунду она мягко рассмеялась и повернулась к Отто:
— Он во всем напоминает тебя. Отныне я всегда буду мысленно называть тебя моим Баджером, барсуком-медоедом.
Кому были адресованы эти слова? Леон не знал. Он вообще не мог понять немку — слишком много в ней было загадочного и неоднозначного.
Ева вдруг пришпорила лошадь и, вырвавшись вперед, привстала на стременах.
— Посмотри на ту гору! — Она вытянула руку в сторону южного горизонта, над которым, словно разбуженная солнцем, поднялась вдруг гора со знакомой плоской вершиной. — Наверное, та самая, над которой мы пролетали. Там живет масайская провидица.
— Вы правы, фрейлейн. Это Лонсоньо, — подтвердил Леон.
— О, Отто, она так близко!
Граф усмехнулся:
— Близко для тебя, потому что ты хочешь там побывать. Для меня же — целый день в седле.
— Но ты обещал! — разочарованно вздохнула Ева.
— Обещал, — согласился фон Мирбах. — И от обещания не отказываюсь. Только не говорил, когда отвезу тебя туда.
— Так скажи. Скажи когда. Ну же, Отто.
— В любом случае не сейчас. Мне нужно срочно возвратиться в Найроби. Я и так пошел тебе навстречу. В Найроби у меня важные дела. Не забывай, я приехал в Африку не только ради удовольствия.
— Разумеется. — Она состроила недовольную гримаску. — У тебя всегда на первом месте дела.
— А разве иначе я мог бы позволить себе иметь рядом с собой такую женщину, как ты? — ухмыльнулся граф, и Леон отвернулся, чтобы не выдать своего возмущения неуместной и оскорбительной шуткой. Впрочем, Ева то ли не расслышала реплику, то ли пропустила ее мимо ушей, и немец продолжил: — Возможно, я еще куплю здесь участок. Страна богата ресурсами и привлекательна для инвестиций.