Кортни. 1-13 (СИ)

Даже мертвый слон убивает! — прозвучало в голове предупреждение Перси. — Не забывай про coup de grâce. [392] Леон снова поднял ружье, отыскал взглядом складку под мышкой. Еще один выстрел. Великан не вздрогнул, когда вторая пуля пробила сердце.
Леон медленно подошел к поверженному гиганту, протянул руку к неподвижному янтарному глазу, дотронулся подушечкой пальца. Глаз не мигнул. Ноги вдруг обмякли, как вареные спагетти. Он опустился на землю, прислонился к плечу мертвого зверя и закрыл глаза. Он ничего не чувствовал, как будто все эмоции выгорели, как будто внутри не осталось абсолютно ничего. Ни восторга, ни радости, ни сожаления или раскаяния из-за того, что от его руки погибло столь прекрасное существо. Это все придет потом. Пока была одна щемящая пустота — словно он только что отлюбил прекрасную женщину.
Оставалось только доставить добытую кость к железной дороге. Найти носильщиков Леон поручил Маниоро и Лойкоту. Искать их следовало в дальних деревнях, поскольку воины масаи посчитали бы такую работу недостойной себя. Следующие пять дней Леон и Ишмаэль провели вдвоем, держась на приличном расстоянии от разлагающейся, зловонной, раздувшейся груды плоти.
Ночи выдались беспокойные — гора мяса привлекала падальщиков, которые стекались к ней с наступлением темноты. Визжали и скулили шакалы, заливались мерзким хохотом гиены, и все выли, тявкали и дрались за каждый кусок. На третью ночь подошли львы, добавив к общей какофонии свой властный рев. Ишмаэль проводил темное время на дереве, где читал стихи из Корана и призывал Аллаха для защиты от «демонов».
На шестой день посыльные вернулись, приведя с собой носильщиков — несколько мужчин из племени луо, которых Маниоро нанял за десять шиллингов.
— Десять шиллингов в день каждому? — возмутился Леон.
Такое расточительство было ему не по карману — все его состояние едва превышало эту сумму.
— Нет, бвана, десять шиллингов на всех.
— То есть на всех шестерых по десять шиллингов в день?
Легче от такого расклада становилось не намного.
— Нет, бвана. Они несут бивни к железной дороге, и ты даешь на всех десять шиллингов. А сколько дней — это не важно.
Леон облегченно вздохнул.
— Маниоро, твоя мать может гордиться тобой. Ты — молодец.
Все вместе пошли к останкам. К тому времени от громадной туши уцелели только шкура да самые крупные кости — все остальное было съедено и растащено ночными гостями. Голова так и лежала, опираясь на бивни. Леон достал веревку, сделал петлю, накинул на клык, и носильщики налегли на канат. Как ни странно, бивень выскользнул без особого сопротивления. Поскольку немалая его часть находилась в черепе, оценить истинные размеры добычи удалось лишь теперь. Оба бивня положили рядышком на подстилку из свежих зеленых листьев. Их длина и поразительная симметрия впечатляли. В качестве измерительного инструмента Леон снова использовал стволы ружья. Длина правого составила одиннадцать с ладонью, левого — ровно одиннадцать футов.
Следуя указаниям Маниоро, носильщики срубили два длинных ствола акации и привязали к каждому по бивню. Потом две пары взяли два шеста и двинулись в сторону железной дороги. Оставшиеся не у дел потрусили следом, готовые при необходимости сменить уставших.
Права на бесплатный проезд, полагающийся военным, Леон больше не имел, а потому ждать идущего от озера Виктория ночного поезда решили на самом крутом участке, где дорога поднималась из долины. В этом месте даже составы со сдвоенными локомотивами замедляли ход почти до скорости пешехода. Под покровом темноты Леон и его команда вскарабкались по стальной лестнице на крышу товарного вагона. Носильщики передали им бивни и узел Ишмаэля, а Леон бросил старшему бригады полотняный кошелек с шиллингами. Счастливые луо прокричали «спасибо» и растаяли в темноте. Паровозы, натужно пыхтя, поползли вверх по склону. Вагон, на крыше которого устроились охотники, был заставлен корзинами с сушеной рыбой, но вонь ушла, как только состав набрал скорость.
 
Было еще темно, когда они сбросили бивни и багаж на землю и спрыгнули сами. Поезд сбавлял ход, подходя к станции Найроби.
Перси Филипс завтракал в палатке-столовой, когда команда Леона, сгибаясь под тяжестью груза, вступила на территорию Тандала-Кэмп.
— Вот так так! — Он поперхнулся кофе и вскочил, опрокинув стул. — Уж не твои ли?
— Один — мой, — с непроницаемым выражением ответил Леон. — Другой, к сожалению, ваш.
— Тащите их к весам, — распорядился Перси. — Посмотрим, что тут у нас.
К тому моменту, когда Леон положил на стропы меньший из бивней, у навеса собрался весь штат лагеря.
— Сто двадцать восемь фунтов, — объявил Перси. — Давай проверим второй.
Леон поднял бивень. Перси удивленно моргнул.
— Сто тридцать один фунт. — Голос его слегка дрогнул. Таких бивней в Тандала-Кэмп еще не приносили, но сообщать об этом юнцу он не собирался. С какой стати? Еще возомнит о себе невесть что. Перси почесал бороду и, распорядившись привязать оба бивня к машине, подмигнул Леону. — Ладно, парень, вези меня в клуб. Угощение за мной.
— А теперь рассказывай! — Перси пришлось повысить голос, чтобы перекрыть тарахтение мотора. Неловко переваливаясь и подскакивая, «воксхолл» тащился по дороге к клубу. — С самого начала. Ничего не упускай. Ты сколькими выстрелами его положил?
— Это не начало, сэр, — заметил Леон.
— Начнем с этого. Потом отступишь. Итак, сколько раз стрелял?
— Один. Потом, правда, вспомнил ваш совет и пустил еще пулю в сердце.
Перси одобрительно кивнул:
— Хорошо. Теперь все остальное.
Рассказывал новичок занимательно. Перси поймал себя на том, что слушает его с интересом, хотя, казалось бы, что может быть интересного в том, что знаешь досконально и сам пережил сотню раз? Одна из важнейших обязанностей белого охотника — развлекать клиентов. Они ведь хотят не только подстрелить зверя: эти люди платят огромные деньги, чтобы стать участниками незабываемого приключения, им хочется вырваться из привычной, однообразной городской жизни и пусть ненадолго вернуться к истокам, к первобытному, полудикому существованию — под руководством человека, на которого можно положиться, которому можно довериться и который достоин восхищения. Перси знавал многих парней, которые, будучи знатоками дикой природы, обладая всеми навыками профессионала, не умели ни сопереживать, ни располагать к себе, ни льстить, ни обольщать. Они были угрюмы, немногословны и скучны. Понимая волшебный мир буша, они не умели объяснить его другим. Клиенты к ним не возвращались. Их имена не звучали во дворцах Европы и закрытых клубах Лондона, Нью-Йорка и Берлина. Никто не становился к ним в очередь, никто не нуждался в их услугах.
Этот парень не из их числа. Исполнительный, старательный, энергичный, живой. Скромный, обаятельный, тактичный. Бойкий на язык. Умеющий излагать мысль. Да еще со своеобразным чувством юмора. К тому же симпатичный. Людям такие нравятся. Перси улыбнулся про себя. Черт, он даже мне нравится.
Подъехали к клубу. Перси распорядился поставить машину напротив главного входа, после чего повел Леона в бар, где сидели с десяток завсегдатаев, в большинстве своем бедолаг, живших за счет присылаемых родственниками подачек.
— Джентльмены, — обратился к собравшимся Перси, — я хочу представить вам моего нового ученика. А потом мы выйдем, и я покажу вам парочку бивней. Настоящих бивней!
Впрочем, новость уже разлетелась по городку, и когда они вышли, вокруг машины собралась небольшая толпа. Перси пригласил всех в бар.
К тому времени, когда Хью Деламер проковылял в бар, волоча ногу, пожеванную несколько лет назад львом, атмосфера там изрядно накалилась. Подобного рода ситуации были по душе его светлости. Как и многие выпускники английских частных школ, Деламер получал истинное удовольствие от шумных мальчишеских забав, заканчивавшихся небольшим погромом с крушением мебели и битьем стекол. В этот вечер его спутником был полковник Пенрод Баллантайн. Леона поздравили с первым охотничьим успехом, и его светлость угостил героя стаканом виски «Талискер» из личных запасов, которые держал под баром. Следующим пунктом в предложенной Деламером программе развлечений была игра, смысл которой состоял в том, чтобы пробежать по залу, не ступая на пол. На каком-то ее этапе полки за баром не выдержали веса его светлости и с грохотом обрушились. Около полуночи кто-то из постоянных членов клуба заглянул в клуб с жалобой на шум и был заточен в винный погреб, где и томился остаток ночи.