Кортни. 1-13 (СИ)
— Ты права. Так оно и есть, — согласился Леон. — Место, где я родился, называется Каир, а река — Нил.
— Твоя родина — эта земля, и ты никогда ее не покинешь.
— Об этом я никогда и не думал.
Лусима перегнулась через сына и, взяв Леона за руку, закрыла глаза и на какое-то время умолкла.
— Я вижу твою мать, — сказала она. — Большого ума женщина. Чуткая и отзывчивая. Вы с ней близки по духу. Она не хотела, чтобы ты уезжал.
Темные тени печали залегли в его глазах.
— И отца твоего я вижу. Это из-за него ты ушел.
Леон кивнул.
— Он обращался со мной как с ребенком. Заставлял делать то, чего я не хотел. Я отказывался. Мы часто ругались, и мама страдала из-за этого.
— И что он заставлял тебя делать? — спросила Лусима с видом человека, знающего ответ.
— У моего отца одна цель — деньги. Ничто больше его не интересует. Даже жена и дети. Он очень тяжелый человек, и мы с ним друг другу не нравились и сходились плохо. Уважение к нему у меня, наверное, есть, а вот восхищения точно нет. Отец хотел, чтобы я работал с ним, занимался тем же самым. Меня такая перспектива не радовала.
— И ты убежал из дому?
— Не убежал — ушел.
— Что ты искал?
Он задумался, потом покачал головой:
— Честно говоря, не знаю. Не знаю, Мама Лусима.
— Так ты не нашел то, что искал?
Он неуверенно покачал головой. Потом вспомнил Верити О'Хирн и пожал плечами:
— Может быть, кого-то и нашел.
— Нет. Только не ее. Не женщину, о которой ты думаешь. Она всего лишь одна из многих.
Вопрос вырвался сам по себе, прежде чем Леон успел остановиться.
— Откуда ты знаешь о ней? — И сам ответил: — Ну конечно. Ты ведь там была. Ты так много знаешь.
Лусима усмехнулась. Некоторое время они молчали. Молчание было приятное, теплое, дружелюбное. Он ощущал странную, непонятную, но прочную связь с ней, как будто она и впрямь была его матерью.
— Мне не очень нравится то, как я сейчас живу и что делаю, — сказал наконец Леон.
Сказал в каком-то смысле неожиданно для себя, потому что никогда раньше не задумывался о таких вещах. Сказал и понял — да, не нравится.
— Это потому, что ты солдат и не можешь поступать так, как велит сердце, — кивнула Лусима. — Тебе приходится подчиняться приказам старших.
Он вздохнул:
— Ты меня понимаешь. Выслеживать и убивать людей, которых я даже не знаю, такое не по мне.
— Ты хочешь, М'бого, чтобы я указала тебе путь?
— Я доверяю тебе. И мне нужен твой совет.
Она молчала так долго, что он уже собрался что-то спросить, потом, подняв голову, увидел, что глаза у женщины открыты, зрачки закатились и блики огня отражаются только в белках. Сидя на корточках, Лусима начала ритмично раскачиваться, а потом и заговорила — другим, низким, скрежещущим, монотонным голосом:
— Есть двое мужчин. Ни один из них не твой отец, и оба будут больше чем отец. Есть другая дорога. Ты должен пойти дорогой великих серых, которые не люди. — Она прерывисто, с хрипом, как астматик, вдохнула. — Познай тайны диких зверей, и люди будут чтить тебя за знание и уважать за понимание. Ты будешь знаться с теми, кто у власти, и они будут считаться с тобой и принимать как равного. Женщин будет много, но только одна вберет в себя всех. Она придет к тебе из облаков. Как и они, она явит тебе много лиц. — Голос у Лусимы надломился, в горле захрипело, как будто ее душило что-то, и Леон вдруг понял, что на шаманку снизошло откровение. Ему стало вдруг немного не по себе — словно в затылок дохнул нездешний, холодный ветер. Лусима вздрогнула, встряхнулась и заморгала. Зрачки вернулись на место, и он, заглянув в их непроницаемо-темные глубины, увидел себя. — Прислушивайся к тому, что я сказала, сын мой, — прошептала Лусима. — Время выбора близко.
— Я и не понял толком, что ты мне напророчила.
— Со временем ты все поймешь, — пообещала она. — И когда бы ты ни позвал, я всегда буду с тобой. Я не мать тебе. Я стала больше чем мать.
— Ты говоришь загадками, Мама, — сказал Леон, и она улыбнулась теплой улыбкой.
На следующее утро Маниоро пришел в себя. Он был еще очень слаб и плохо помнил, что с ним произошло. Масаи попытался сесть, но не смог.
— Что случилось? Где я? — Маниоро обвел хижину затуманенным взглядом и остановился на матери. — Мама, это вправду ты? А я думал, мне все снилось. Я ведь спал?
— Ты в моей маньяте на горе Лонсоньо. Здесь тебе ничто не угрожает. А стрелу из твоей ноги мы вытащили.
— Стрелу? Да, помню…
Прислужницы-рабыни принесли глубокую миску со смешанной с молоком кровью быка, и Маниоро с жадностью опорожнил ее, пролив немного на грудь. Потом откинулся на спину, переводя дыхание, будто после тяжелой работы. И лишь тогда заметил сидящего на корточках в углу Леона.
— Бвана! — На сей раз ему все же удалось подняться. — Ты еще здесь?
— Здесь. — Леон бесшумно подошел к нему.
— Давно? Сколько прошло дней с тех пор, как мы вышли из Ниомби?
— Семь.
— В штабе, в Найроби, решат, что ты погиб или дезертировал. — Маниоро схватил лейтенанта за рубашку. — Тебе нужно обязательно вернуться, бвана. Нельзя из-за меня забывать о долге.
— Мы вернемся в Найроби, когда ты выздоровеешь и будешь готов идти.
— Нет, бвана, нет. Ты должен идти прямо сейчас. Майор тебе не друг, от него ничего хорошего не будет. Нет, бвана, возвращайся поскорее, а я приду, как только встану на ноги.
— Маниоро прав, — вмешалась Лусима. — Здесь тебе делать больше нечего. Ты должен явиться к начальству. — Леон давно потерял счет времени и только теперь с опозданием понял, что в последний раз был в штабе батальона больше трех недель назад. — До железной дороги тебя проводит Лойкот, эту местность он знает хорошо. Пойдешь с ним.
— Вы правы, — согласился Леон, поднимаясь.
Времени на подготовку не требовалось. У него не было ни оружия, ни вещей, ни даже одежды, кроме изодранной в лохмотья формы.
Лусима дала ему красную масайскую шуку.
— Ничего лучшего для тебя у меня нет. Она защитит от солнца и холода. Красная шука отпугивает нанди, и даже львы, увидев ее, предпочитают уйти.
— Даже львы?
Леон отвернулся, пряча улыбку.
— Вот увидишь.
Она улыбнулась в ответ.
Примерно через час Леон с Лойкотом вышли из деревни. Годом раньше, в сезон дождей, парнишка угонял отцовское стадо далеко на север, до самой железной дороги, и путь туда знал хорошо.
Стертые в кровь ноги почти зажили, так что Леон смог не только надеть, но и зашнуровать ботинки. Слегка прихрамывая, он спустился следом за Лойкотом к подножию горы и остановился, чтобы перевязать шнурки, а когда выпрямился и посмотрел вверх, то увидел на выступе женский силуэт. Лейтенант поднял руку в прощальном жесте, она не ответила — повернулась и скрылась из виду.
Кожа на подошвах загрубела достаточно быстро, и вскоре он мог не только поспевать за юным проводником, но и соперничать с ним в скорости. Шаг у мальчишки был широкий, легкий, он как будто не шел по земле, а летел над ней. И при этом комментировал все, что видел, так что рот у него не закрывался. Лойкот не пропускал ничего, и там, где Леон видел размытое серое пятно, его живой, ясный взгляд замечал даже лесную антилопу куду, притаившуюся в густой чаще на расстоянии трехсот ярдов.
Равнина, по которой они шли, изобиловала зверьем. Пренебрегая скачущими вокруг маленькими антилопами, паренек удостаивал своим вниманием только объекты покрупнее. Проведя неделю среди масаи, Леон, с детства отличавшийся способностью к языкам, понимал его болтовню без труда.
Выходя из деревни, они не захватили с собой никаких продуктов, что поначалу беспокоило Леона. Как вскоре выяснилось, тревожился он зря: Лойкот «подавал к столу» весьма разнообразные, хотя порой и довольно странные блюда, включая каких-то маленьких птичек и их яйца, саранчу и прочих насекомых, дикие фрукты и корешки. Однажды его добычей стала вспорхнувшая из травы шпорцевая куропатка, которую он поразил посохом прямо в воздухе. В другой раз юный охотник принес крупного варана, за которым пробежал по вельду не меньше полумили, прежде чем забил пресмыкающееся насмерть. Мясо варана напоминало вкусом курицу, и его хватило на три дня, хотя к концу останки уже колонизировали какие-то переливчатые голубые мухи и их жирное белое потомство.