Кортни. 1-13 (СИ)

Маниоро зажмурился, но стерпел молча.
Перевязочный материал лейтенант нашел в патронной сумке, которую принес с плаца, взяв у убитого аскари. Рану он постарался перемотать поплотнее, чтобы обломок по возможности не смещался, а закончив работу, выпрямился и оценил ее критическим взглядом. Потом снял с пояса фляжку с водой, сделал несколько глотков и протянул ее Маниоро. Масаи заметно смутился: аскари не полагалось пить из офицерской фляжки. Леон нахмурился и настойчиво сунул ее в руку сержанту.
— Пей, черт тебя дери! Это приказ!
Маниоро откинул голову и, высоко подняв бутылку, наклонил ее так, чтобы вода лилась в рот, а горлышко не касалось губ. Кадык подпрыгнул три раза — масаи сделал три глотка, после чего туго забил пробку и вернул бутылку Леону.
— Слаще меда.
— Как только стемнеет, будем выбираться, — сказал Леон.
Маниоро ненадолго задумался.
— Куда пойдешь?
— Мы пойдем той же дорогой, какой и сюда шли. — Лейтенант выделил «мы». — Надо обязательно вернуться к железной дороге.
Маниоро усмехнулся.
— Что тебя рассмешило, морани? — нахмурился Леон.
— До железной дороги никак не меньше двух дней, — напомнил Маниоро и, покачав головой, многозначительно провел ладонью по повязке. — Ты пойдешь один, бвана.
— Уж не надумал ли ты дезертировать? Знаешь, это ведь серьезное преступление, за него расстреливают и… — Леон не договорил — уловив движение за окном, он схватил винтовку и трижды выстрелил в сторону плаца. По крайней мере одна пуля нашла живую цель — кто-то зло вскрикнул от боли. — Павианы! — проворчал он. На кисуахили сравнение с этой обезьяной считалось оскорбительным. — И сыновья павианов. — Он положил винтовку на колени, потянулся за патронташем и, не глядя на масаи, добавил: — Пойдем вместе. Я тебя понесу.
— Ты понесешь меня, бвана? — вежливо спросил Маниоро и, насмешливо улыбнувшись, добавил: — А ты не забываешь, что нас будут преследовать? И что, будешь нести меня все два дня? Ты это хочешь сказать? Я не ослышался?
— Да. Но может быть, мой умудренный опытом и остроумный сержант предложит лучший план? — вопросом на вопрос ответил Леон.
— Два дня! — Маниоро закатил глаза. — В таком случае мне стоит называть тебя лошадью.
Немного помолчали. Первым снова заговорил Леон:
— Говори же, о мудрейший. Дай совет.
Помолчав немного, Маниоро кивнул:
— Земля, на которой мы сейчас, принадлежит не нанди. Здесь пастбища моего народа. Эти подлые трусы вторглись во владения масаи.
Леон кивнул. На его карте границ, о которых говорил Маниоро, разумеется, не было, и в полученном им приказе ни о каких разграничениях речи не шло. Начальство скорее всего не имело ни малейшего представления о тонкостях межплеменного территориального размежевания, однако до начала восстания Леон не раз бывал в этих местах, когда их высылали в пешие патрули.
— Это я знаю — ты сам мне объяснял. А теперь расскажи, какой у тебя план.
— Если ты пойдешь к железной дороге…
Леон поднял руку.
— Ты хочешь сказать, если мы пойдем к железной дороге.
Маниоро едва заметно склонил голову в знак согласия.
— Если мы пойдем в том направлении, то покинем наши земли и углубимся во владения нанди. Они осмелеют и будут преследовать нас как стая голодных гиен. А вот если двинемся по долине, — Маниоро указал подбородком на юг, — то останемся на земле масаи и каждый наш шаг будет добавлять страху в трусливые сердца нанди. Далеко они не пойдут — не осмелятся.
Леон, обдумав предложение сержанта, с сомнением покачал головой.
— На юге ничего нет, только лес и горы, а мне нужно поскорее доставить тебя к врачу, пока рана не загноилась. Тогда придется отрезать ногу.
— До маньяты, где живет моя мать, отсюда день пути, — сказал Маниоро.
Вот так сюрприз! На секунду Леон опешил — мысль о том, что у сержанта есть родители, почему-то не приходила ему в голову, — потом, оправившись от удивления, вздохнул:
— Ты не понял. Нам нужен доктор, человек, который сможет вытащить стрелу и не даст тебе умереть.
— Лучшего доктора, чем моя мать, здесь не найти. Она знаменитая шаманка, и ее знают все, от океана до больших озер. Она спасла сотни морани, раненных копьем или стрелой или пострадавших от когтей льва. У нее есть снадобья, которые и не снились вашим белым докторам в Найроби.
 
Маниоро прислонился к стене. Кожа его приобрела нездоровый сероватый оттенок, и в запахе пота проступала неприятная, кисловато-тухлая нотка. Секунду-другую мужчины молча смотрели друг на друга, потом Леон кивнул:
— Ладно. Пойдем на юг, по долине. Тронемся, как только стемнеет, пока не взошла луна.
Маниоро снова выпрямился и, вытянув шею, поводил носом, как делает охотничий пес, улавливая далекий, едва различимый запах.
— Нет, бвана. Если пойдем, то выходить надо прямо сейчас. Ты разве не чувствуешь?
Леон втянул влажный, солоноватый воздух.
— Дым, — прошептал он. — Эти свиньи решили выкурить нас отсюда. — Он посмотрел в окно. На плацу никого не было, но это не значило, что нанди ушли. Скорее всего они уже подобрались к дому с тыльной стороны, где окон не было вовсе. Лейтенант взглянул на густую стену банановых пальм — листья едва заметно подрагивали под легким ветерком. — Ветер с востока, это нам на руку. — Он перевел взгляд на Маниоро. — Захватим только самое необходимое, ни унции лишней. Винтовки и патронташи придется оставить. Возьмем по штыку и по фляжке воды. Больше ничего. — С этими словами лейтенант связал три поясных ремня и перекинул петлю через голову на правое плечо. Потом подобрал фляжку, поднес к уху, встряхнул. — Меньше половины. — Он перелил воду из других фляжек в свою и Маниоро. — Что не влезло, выпьем сейчас.
Сказано — сделано. Оставшуюся воду выпили.
— Ну, сержант, вставай. Пора уходить.
Леон обнял масаи за плечи и помог подняться. Стоя на здоровой ноге, Маниоро повесил на пояс фляжку и прицепил штык. Что-то тяжелое упало на крытую тростником крышу прямо у него над головой.
— Факелы, — буркнул Леон. — Подобрались к дому сзади и теперь бросают факелы.
За первой головней прилетела вторая. Запах горелого резко усилился.
— Надо поторапливаться.
Тонкое щупальце черного дыма вытянулось вдоль окна, свернулось и, подхваченное ветром, поплыло наискосок через плац, к банановой плантации. Издалека донеслись возбужденные крики — серая завеса на мгновение рассеялась и тут же сгустилась, скрыв от глаз осажденных не только банановую плантацию, но и плац. Пламя затрещало, разгораясь, заревело глухо, и в этом реве утонули даже восторженные вопли нанди. Горячий, удушающий дым хлынул в комнату. Леон оторвал полоску от полы рубашки и протянул Маниоро.
— Прикрой лицо! — распорядился он, подтягивая на нос шейный платок. — Пошел!
Лейтенант легко перебросил масайского воина через подоконник и сам прыгнул вслед за ним.
Вместе — Маниоро прыгал на одной ноге, опираясь на плечо лейтенанта — они быстро добрались до подпорной стены в углу веранды, перелезли через нее и остановились, пытаясь сориентироваться в плотной дымной пелене. Охваченная огнем крыша стреляла искрами, больно жалившими обнаженную кожу рук и ног. Держась спиной к ветру, Леон потянул сержанта за собой. Оба задыхались, дым резал глаза, по щекам ползли слезы. Кашель рвался из горла, и они сдерживали его, прижимая ко рту пропитавшиеся потом тряпицы. А потом в дыму проступили деревья.
Легче не стало. Шли на ощупь, держа наготове штыки, зная, что враг может выскочить в любую секунду. Мало-помалу Маниоро начал слабеть, и Леон понял, что выдержать заданную им скорость масаи не в силах — с каждым шагом сержант все больше и больше не просто опирался, а наваливался на его плечо.
— Останавливаться нельзя, пока не оторвемся, — шепнул он.
— Я и на одной ноге тебя обскачу, — тяжело выдохнул масаи.
— Уж не хочет ли великий хвастун Маниоро предложить пари на сотню шиллингов? — Ответить сержант не успел — Леон схватил его за руку, и они замерли, оглядываясь, прислушиваясь. Тишина. Потом чей-то сухой, надсадный кашель. Лейтенант убрал с плеча руку Маниоро и одними губами прошептал: — Жди здесь.