Кортни. 1-13 (СИ)

Единственным способом выжить в этом страшном мире было найти себе старого мужа с многочисленными женами, нуждавшимися в покорной рабыне, которой не требовалось платить деньги. Или продавать себя в качестве игрушки всем желающим мужчинам. Но за то короткое время, что Бахита провела с мужем, помогая ему в торговых делах, она приобрела необходимые навыки и на сэкономленные деньги стала скупать у бедуинов и бездомных сирот разнообразные керамические изделия и поврежденные временем изображения древних божеств, которые те находили на старых развалинах и в песках высохших рек. Затем приводила весь этот хлам в порядок и продавала белым туристам, которые поднимались сюда на пароходах вверх по реке из дельты Нила.
А поскольку она всегда устанавливала справедливую цену, довольствовалась весьма скромным доходом и никогда не нарушала обещаний, то вскоре многочисленные копатели древних могил стали приносить ей старинные изделия из фарфора и керамики, религиозные статуэтки, разнообразные амулеты и изображения жуков-скарабеев, которые и по прошествии четырех тысяч лет выглядели на редкость совершенными произведениями искусства. Кроме того, она научилась расшифровывать иероглифы древних египетских жрецов, украшавшие многие антикварные предметы, а также замысловатые древнегреческие и древнеримские надписи, появившиеся после них. Это была эпоха Александра Великого, царей династии Птолемеев, Юлия Цезаря и Октавиана Августа.
Вскоре она приобрела репутацию знатока древностей, и многие люди приходили к ней, чтобы продать какую-нибудь вещицу или просто поболтать в небольшом, но уютном саду. Некоторые гости, совершавшие трудные путешествия из верховьев Нила за пределами Экваториальной Гвинеи и Суакина, приносили с собой массу интересных сведений, не менее ценных, чем многочисленные экзотические товары и антикварные вещи. При этом люди говорили гораздо больше, чем следовало, но были настолько очарованы ее красотой и умом, что мгновенно теряли осторожность и делились самыми сокровенными мыслями. Разумеется, ее женские чары пленяли их, но заполучить красавицу никто не мог, поскольку она больше никому не доверяла после того, что сделал с ней некогда верный и преданный муж.
Бахита хорошо знала, что происходит в селениях на побережье великой реки и в окружающих ее пустынях. Она знала, когда шейх арабского племени джаалин напал на деревню Бишарин и сколько верблюдов там украл; сколько рабов отослал в Хартум Зубейр-паша и сколько пошлин и взяток он дал египетскому губернатору этого города. Она пристально следила за интригами при дворе императора Иоанна в верхней Абиссинии и за торговыми рынками в портах Суакина и Адена.
А в один прекрасный день в ее саду появился мальчуган в грязной оборванной одежде и предложил странную монету, завернутую в такую же грязную тряпку. Ничего подобного Бахита никогда прежде не видела. Монета была массивной и приятно отягощала ладонь высококачественным золотом. На лицевой стороне ее была изображена женщина с короной на голове, а обратную сторону украшала фигура возничего с лавровым венком. Поверхность монеты была настолько ровной и чистой, что казалось, ее отчеканили только вчера.
Бахита без особого труда прочитала сопровождавшие изображения надписи. На лицевой стороне оказалась Клеопатра, а на обратной – Марк Антоний. Она оставила у себя эту драгоценную монету и никому ее не показывала, пока в ее магазин не пришел один человек. Это был европеец, в профиль настолько похожий на изображенного на монете Марка Антония, что Бахита дар речи потеряла от неожиданности. А когда пришла в себя, они немного поговорили в присутствии Лайлы, которая зорко присматривала за гостем, словно опытная няня, сопровождающая невинную девушку. Незнакомец прекрасно говорил на литературном арабском языке и вскоре уже не казался ей чужестранцем. Она почему-то доверилась этому человеку, даже толком его не зная.
– Я слышал, вы мудрая женщина, обладающая многими достоинствами, – осторожно начал он. – И у вас могут быть для продажи редкие и прекрасные вещи.
 
Бахита под каким-то предлогом отослала Лайлу и, налив гостю еще одну чашку крепкого черного кофе, наконец-то сняла вуаль, чтобы он мог видеть ее лицо. Он вздрогнул от неожиданности и долго смотрел на нее, словно узнавая знакомые черты. Они продолжали неторопливый разговор, но в воздухе повисло странное напряжение, словно первое дуновение хамсина, предвещающего грозу.
Бахита долго боролась с искушением продемонстрировать незнакомцу свое сокровище и в конце концов решилась. Положив на ладонь тяжелую монету, он разглядывал ее, взвешивал на руке, всматриваясь в изображения на обеих сторонах, а потом тихо сказал:
– Это наша монета. Ваша и моя. – Она молча наклонила голову, а он продолжил: – Простите великодушно, я вас обидел.
Она подняла голову, убрала вуаль, чтобы он видел ее глаза, и едва слышно прошептала:
– Вы не обидели меня, эфенди.
– Зачем же эти слезы?
– Я заплакала, потому что вы сказали истинную правду. И я плачу от радости.
– Вы хотите, чтобы я ушел?
– Нет, я хочу, чтобы вы оставались здесь столько, сколько пожелает ваше сердце.
– Это может быть очень долго.
– Пусть так, если на то будет воля Господня, – смиренно согласилась она.
В последовавшие после первой встречи годы она дала ему все, на что способна женщина в ее положении, в ответ не требуя больше, нежели он мог дать ей по доброй воле. Разумеется, она прекрасно понимала, что рано или поздно он оставит ее, будучи намного моложе и прибыв из другого мира, куда она не могла за ним последовать. А он ничего ей не обещал. Во время их первой встречи он сказал: «Это может быть очень долго», но не сказал «навсегда». Поэтому Бахита даже не пыталась обременять его бессмысленными клятвами и обещаниями. Неизбежность конца добавляла страсти ее любви, и без того сладкой, как мед, и горькой, как дикая дыня в знойной пустыне.
В тот день она поведала ему обо всем, что узнала за те двадцать шесть дней, что прошли с момента их последней встречи. Он внимательно слушал, иногда задавал вопросы, а потом все тщательно зафиксировал на пяти страницах своей дорожной записной книжки. При этом он даже не заглядывал в шифровальную тетрадь, поскольку назубок выучил код, предоставленный в его распоряжение сэром Эвелином Берингом.
Старая Лайла набросила на голову вдовью накидку и выскользнула на улицу, спрятав под нижним бельем текст зашифрованного послания. Сержант охраны британской военной базы давно уже знал ее и имел строгий приказ офицера разведслужбы незамедлительно препровождать в здание командования. В течение часа послание передали по телеграфу в Каир. На следующее утро оно было расшифровано чиновником консульства и легло на серебряный поднос генерального консула, когда тот вошел в свой кабинет после завтрака.
Отправив Лайлу с секретным донесением на военную базу, Бахита вернулась к Пенроду, опустилась рядом с ним на колени и стала подстригать его бакенбарды и усы. Она работала легко, быстро, с ловкостью опытного парикмахера, и вскоре модные бакенбарды исчезли, придав ему вид бедного арабского феллаха. Затем она перешла к пышной шевелюре и со слезами на глазах обкорнала ее до неузнаваемости.
– Ничего страшного, голубка моя, – пытался успокоить ее Пенрод, проводя рукой по стриженой голове, – они скоро снова отрастут.
– Это словно убийство собственного ребенка, – прошептала Бахита сквозь слезы. – Ты был так прекрасен.
– И непременно таковым и останусь, – заверил он.
Бахита направилась в дальний угол комнаты и собрала лежавшую на полу униформу.
– Я даже Лайле не позволю прикасаться к твоей одежде и постираю ее своими руками, – пообещала она. – Одежда будет ждать твоего возвращения, но, конечно же, не так страстно, как я.
После этого женщина принесла из чулана большую дорожную сумку, в которой хранила мятые и покрытые жирными пятнами лохмотья – в них он недавно путешествовал на юг. Вынув из сумки грязный тюрбан, она осторожно надела его на стриженую голову Пенрода. А тот тем временем повесил на пояс кожаный кошелек, сунул в легкую кобуру служебный револьвер, а под одеждой скрыл острый кинжал с изогнутым лезвием. Осталось лишь сунуть ноги в грубые сандалии из верблюжьей кожи и отправиться в путь.