Кортни. 1-13 (СИ)

Аль-Малик со своими военачальниками сидел под кожаным навесом на выступе скалы, выходящем на равнину, и вся его армия находилась под ним. Он поднес к глазу длинную медную подзорную трубу и принялся разглядывать разворачивающиеся части противника. В центре располагались турки, их кавалерия — в авангарде, всадники на верблюдах сзади.
— Сколько их? — спросил принц у окружающих, и те заспорили, словно считали коз на базаре.
— Двенадцать тысяч турок, — решили они наконец. Центр сверкал бронзой и сталью, на морском ветру развевались знамена Блистательной Порты, стройные ряды кавалерийских эскадронов продвинулись вперед и остановились, готовые к атаке.
— А масакара? — спросил принц. — Их сколько?
Воины этого племени располагались на правом фланге — толпа всадников на верблюдах, неспокойная, как стая скворцов.
— Шесть-семь тысяч, — сказал шейх племени харасис.
— Не меньше, — согласился другой. — А то и больше.
Аль-Малик взглянул на другой фланг врага, где виднелись черные кефии и головные повязки воинов племени бани-бу-хасана и харта. Волки пустыни, и было их не меньше масакара.
Аль-Малик в который раз проглотил горький ком разочарования. Они уступают врагу в числе почти один к двум.
Аль-Салил не сумел привлечь на свою сторону северные племена; с самого его исчезновения в пустыне два месяца назад о нем не было вестей. Принц в глубине души понимал, что допустил ошибку: не следовало посылать туда аль-Салила. Каждый день он со страхом ждал от масакара дар — отрезанную голову своего рыжеволосого сына в кожаном мешке. И хотя страшный дар не прибыл, доказательство неудачи он видел перед собой на равнине — против него почти пятнадцать тысяч копий.
Неожиданно в центре турецких линий началось движение. Проскакали всадники с приказами из турецкого командования, роги протрубили наступление. Турецкая кавалерия двинулась вперед, ряд за рядом, металл на упряжи и оружие блестели на солнце; но ряды арабов на флангах не тронулись с места, и во фронте наступающей армии возникли бреши. Это было необычно, и принц с внезапно вспыхнувшим интересом стал наблюдать в подзорную трубу.
Снова смятение в рядах врага: на этот раз посыльные военачальников скакали от турецкого центра к флангам, они размахивали руками, явно торопя своих арабских союзников присоединиться к общему наступлению и закрыть опасную брешь в центре.
Тут наконец арабские отряды пришли в движение, но повернули направо и налево, устремляясь к центру, где, смущенные таким неожиданным развитием событий, неуверенно остановились турки.
— Именем великого Аллаха! — прошептал аль-Малик; он почувствовал, как дрогнуло и внезапно быстрее забилось сердце.
Он увидел, как в центре первого ряда воинов масакара развернулось новое знамя; его нес высокий всадник на чистокровном верблюде цвета меда. Принц направил подзорную трубу на этого всадника и увидел, что знамя лазурно-голубое и на нем серебром вышита надпись. На глазах принца всадник сбросил покрывало и поднял копье. Волосы его были рыже-золотыми, а копье он нацелил во фланг туркам.
— Аллах! Хвала Аллаху! Аль-Салил выполнил обещание. Он привлек мятежные племена на нашу сторону.
На глазах у принца арабские отряды с обоих флангов двинулись на турок, захватывая их в клещи, сжимая словно в стальном кулаке.
Принц встал и отдал приказ:
— Вперед! Наступаем!
Загремели боевые барабаны, послышались резкие, хриплые звуки рогов.
С отрядами племен соар и авамир в центре армия юга двинулась вперед, поднимая облако пыли, затмившее высокое голубое небо.
Дориан ехал в середине передовой линии, и сердце его пело.
До последнего мгновения он не был уверен, что шейхи масакара сдержат слово и выступят против турок. Его чистокровный верблюд стрелой летел вперед, и только Батула мог держаться за ним на расстоянии вытянутого копья.
Турки впереди пришли в смятение, большинство по-прежнему смотрело в долину, откуда им навстречу двигалась армия принца аль-Малика; но те, что на флангах, заметили опасность и разворачивались навстречу нападению.
 
С грохотом и звоном, тело к телу, щит к щиту, арабы ударили во фланг турок и прорвали его. Дориан выбрал в переднем ряду противника, громоздкого в кольчуге и бронзовом шлеме, с искаженным гневом и отчаянием смуглым лицом, старавшегося сдерживать испуганного коня. Дориан опустил копье и низко наклонился в седле. Под руководством Батулы он научился на полном скаку пробивать копьем подброшенный в воздух арбуз.
Теперь он нацелился в место, не закрытое кольчугой, под левой мышкой.
Острие безошибочно нашло цель, копье, проходя сквозь тело человека, едва не вырвалось из руки и наконец ударилось о кольчугу с противоположной стороны. Удар выбросил турка из седла, и он, корчась, повис на копье.
Дориан опустил копье; противник соскользнул с него и покатился в пыли, а Дориан снова поднял оружие и выбрал следующую жертву. На этот раз от силы удара копье в его руке сломалось, но стальной наконечник погрузился в горло намеченного противника. Турок обеими руками ухватился за древко и пытался вырвать копье из своей плоти, но умер прежде, чем сумел это сделать, соскользнул с седла, и его, запутавшегося в поводьях, унесла испуганная лошадь.
Батула бросил Дориану запасное копье, тот аккуратно поймал его, одним движением повернул и вонзил блестящее острие в живот следующего противника.
В первые же несколько минут натиска с обеих сторон ряды турок были разорваны, и, пока в них царило смятение, в потерявший стройность фронт ударила с юга основная армия.
Сошедшиеся армии поворачивались, как захваченная водоворотом масса обломков, шум стоял оглушительный: воины рубили и кололи, кричали и умирали. Так не могло продолжаться долго: слишком ошеломлены были одни и слишком яростно нападали другие. Атакованные с фронта и с флангов, повсюду уступающие в числе турки дрогнули и начали отступать. Арабы почувствовали приближение победы и усилили натиск; как волки — умирающего верблюда, они окружили противника и рвали его, выли, отгрызали куски, пока враг не дрогнул окончательно и не распался на разрозненные убегающие группы.
Первый натиск привел Дориана в самую гущу врагов, и на одно отчаянное мгновение их с Батулой окружили.
У него в руках сломалось второе копье, и он выхватил саблю и рубил и колол, пока правая рука не покрылась до самого плеча кровью турок.
Неожиданно ярость окружавших Дориана врагов схлынула, все они повернули лошадей в тыл. Дориан видел, как многие бросали оружие при виде прорывающихся сквозь бреши во фронте арабов. Турки, бросаясь наутек, пускали лошадей галопом, настегивали их хлыстами.
— Вперед! — закричал Дориан. — Все за ними! Рубите их!
Смешавшись, как вода с маслом, две армии вместе устремились назад по равнине. Арабы кричали и размахивали окровавленными саблями; битва превратилась в погоню, турки почти не пытались обороняться. Некоторые падали с лошадей и вставали на колени перед нападающими, умоляя о милосердии, но арабы на скаку небрежно пронзали их копьями и останавливали лошадей, чтобы снять с трупов украшения и оружие.
Дориан пробивался в тыл отступающих. Он видел впереди, что турецкое командование давно оставило поле боя и поспешно удалялось по равнине.
Командующий и все его военачальники верхом на лошадях и верблюдах скакали к городу. Но из всего этого множества Дориану нужен был только один человек.
— Где Заян аль-Дин? — крикнул он Батуле. Ранее в этот же день Дориан видел Заяна, когда армия выходила из ворот Маската. Заян аль-Дин был с турецкими военачальниками, он ехал за турецким командующим в доспехах и потрясал копьем, как будто рвался в бой. С ним был Абубакер, его старый приятель и приспешник еще с дней зенана. Абубакер стал высоким и стройным, отрастил длинные усы и тоже был одет как воин. И хотя два старых недруга проехали на расстоянии вытянутого копья от Дориана, они не узнали его в рядах масакара, потому что Дориан сидел верхом на незнакомом верблюде, а его лицо и рыжие волосы скрывал черный тюрбан.