Кортни. 1-13 (СИ)

— Только когда твои слова имеют смысл.
Том взял Нептунову шпагу в левую руку, и боль ударила его в бок.
— Я убью вас, если вы меня вынудите! — крикнул Том таким тоном, что преследователи остановились.
Теперь они неуверенно держались вне пределов досягаемости шпаги.
— Мы блюстители закона. Тронешь нас — будешь отвечать по всей строгости.
Но необычная пара, стоявшая перед ними: молодой человек с яростным лицом и кривым носом и татуированный черный гигант, — приводила их в замешательство.
— Я ведь убийца, чьи руки обагрены кровью. Еще одна смерть для меня — ничто. — Том мерзко рассмеялся. — А этот дикарь жрет людей сырыми. Особенно ему нравятся головы. Он высасывает мозг из костей.
Аболи сорвал шляпу с большой лысой головы и свирепо взглянул на бейлифов, изобразив на татуированном лице страшную гримасу. Бейлифы невольно отступили.
За спиной Том слышал, как последние из его людей садятся в шлюпки; заскрипели в уключинах весла.
— Идите на борт, капитан, — крикнул Люк Джервис.
— Отваливай! — ответил Том и прыгнул вперед, навстречу бейлифам. — Защищайтесь!
Он сделал выпад, чиркнув клинком в дюйме от глаз противника и заставив его отступить; шпага разрезала ткань плаща, но при этом не нанесла ни одной раны.
Бейлифы сразу поняли, что противник сильнее, и отступили перед объединенным натиском Тома и Аболи. Люк Джервис снова крикнул.
Том быстро оглянулся — шлюпка стояла у причала, гребцы держали весла наготове.
— Пора уходить, — сказал он Аболи по-арабски и сделал еще два стремительных выпада в лицо бейлифам; те в панике отступили. Тогда они с Аболи повернулись и побежали к причалу. Вместе прыгнули и оказались в воде, только плеснули плащи и легли на воду.
Как только они вынырнули, шлюпка устремилась к ним.
Том держал Нептунову шпагу в правой руке, а левой греб к шлюпке. Матросы вытащили его и Аболи из воды и сразу начали что было мочи грести туда, где стояла «Ласточка».
Когда они оказались в безопасности на борту, потребовалось всего несколько минут, чтобы поднять шлюпки и привязать их на палубе. Тем временем другие вахтенные поднимали якорь с илистого дна.
Бейлифы, должно быть, вызвали ялик. Он был на полдороге к гавани, когда на «Ласточке» подняли грот и поймали ночной ветер. Направляясь через узкий пролив к открытой воде Солента, они прошли совсем рядом с маленьким кораблем.
Один из бейлифов стоял на корме ялика и саблей указывал на Тома, стоящего на носу «Ласточки».
— Тебе не уйти! — крикнул он через увеличивающийся промежуток между кораблями. — У тебя кровь на руках, и мы отыщем тебя, где бы ты ни был!
Том, не отвечая, смотрел вперед.
Маленький ялик качался на поднятых «Ласточкой» волнах.
Ветер встретил их как любовник. Предвестник зимы, он дул с севера, холодный и быстрый, но недостаточно сильный, чтобы заставить брать рифы. Через неделю они миновали Уэсан.
Северный ветер пронес их по Бискайскому заливу, известному своими бурями и неспокойной водой; под этим ветром они прошли южнее Канарских островов и добрались до полосы штиля.
Они ожидали, что здесь ветер стихнет, станет переменчивым, но он устойчиво дул в прежнем направлении. Том отметил положение корабля на линии экватора в тысяче морских миль западнее массивного выступа Африканского континента.
— Новый курс юго-восток, мистер Тайлер. Круто к ветру.
Нед Тайлер коснулся лба.
— Есть круто к ветру, капитан!
Том взглянул на грот «Ласточки»: он был белый, тугой, как живот на последних месяцах беременности.
Потом он посмотрел на корму: по бурным водам Атлантического океана тянулся прямой след корабля.
— С таким ветром мы меньше чем через шестьдесят дней обогнем Кейп, а спустя еще тридцать дней бросим якорь в Занзибарском проливе.
Все опасения и дурные предчувствия он оставил за северным горизонтом и чувствовал себя сильным и неуязвимым.
На дау Мухаммада аль-Малика царил полный беспорядок.
Падение бруса, едва не убившее принца, привело к тому, что корабль беспомощно дрейфовал носом к ветру, палубы его накрывал свалившийся парус, а оснастка висела лохмотьями. Под сильными порывами муссона блоки раскачивались и ударялись о мачту и корпус, канаты натягивались и лопались, угрожая еще больше разрушить корабль.
 
Чтобы навести хоть какой-то порядок в этом разоре, необходимо было захватить конец главного фала. Этот тяжелый трос раскачивался на верхушке мачты. И достать его с палубы было невозможно.
Это значительно осложняло подъем треугольного паруса и возврат кораблю управляемости. Кому-то необходимо было подняться на мачту.
В отличие от корабля с квадратными парусами здесь не было других снастей и, следовательно, подняться на мачту было нелегко.
Дау со спущенным гротом тяжело раскачивалась на больших волнах. Капитан пытался с помощью руля направлять корабль в море, носом к волнам, но время от времени тяжелая волна ударяла дау в борт и едва не переворачивала ее. Мачта ходила из стороны в сторону, как гигантский маятник, и лишь усиливала дикие рывки дау. Корабль был в смертельной опасности.
Капитан не мог оставить руль, он выкрикивал приказы своим людям, а те старались держаться как можно дальше от него и не смотрели ему в глаза.
Все хорошо понимали, что нужно сделать, но никто не хотел лезть на мачту.
Дориан с жадным интересом следил за этой суматохой.
На палубе «Серафима» никогда не происходило ничего столь интересного, не было таких криков и дикой жестикуляции.
— Ахмед, сын большой коровы! — Фуад, капитан, выбрал новую жертву и дрожащим пальцем ткнул в верхушку мачты. — Если не послушаешься, я прикажу обернуть твой труп в свиную шкуру, прежде чем брошу его за борт.
Ахмед отвернулся и смотрел в море, как будто оглох.
Дориан наметанным глазом определил высоту подъема и удивился, чего все так испугались. Они с Томом танцевали хорнпайп на главной рее «Серафима», подбоченясь одной рукой, другой касаясь темени, а корабль под ними качали большие волны Кейпа под сильным юго-восточным ветром. А эта мачта втрое ниже грот-мачты «Серафима».
Он почти слышал насмешливый голос Тома: «Давай, Дорри. Покажи им, что ты умеешь. Я помогу».
Никто не смотрел на него — в эту отчаянную минуту о нем забыли. Даже принц растерял свою обычную уверенность и цеплялся за одну из стоек на юте, глядя на раскачивающуюся мачту.
Дориан выскользнул из длинного одеяния и бросил его на палубу.
Одежда лишь помешает ему. В чем мать родила, он подбежал к мачте и взлетел на нее, как мартышка, преследуемая леопардом.
Принц опомнился и закричал:
— Остановите ребенка! Он погибнет!
Дориан был далеко от протянутых рук тех, кто пытался выполнить приказ принца. Во время плавания на «Серафиме» его проворство невероятно развилось, а страх перед высотой исчез и, по его меркам, подъем был нетрудным. Он использовал качку корабля и колебания мачты, чтобы продвигаться вверх, цепляясь попеременно руками и коленями. Добравшись до верха мачты, он посмотрел вниз. Увидел запрокинутые, искаженные ужасом лица матросов и не удержался, поддался искушению подразнить их. Обхватив обеими ногами главную стойку мачты, он отпустил одну руку. Приставил большой палец к кончику носа и насмешливо пошевелил пальцами. И хотя экипаж никогда раньше не видел такого жеста, его смысл был совершенно ясен.
Обнаженное тело Дориана блестело на солнце, как белый перламутр, ягодицы были круглыми и розовыми. Он повертел ими для пущей оскорбительности.
Стон ужаса пронесся по палубе: Дориан полез выше. Все знали, что, если с ребенком что-нибудь случится, гнев принца будет ужасен и падет на их головы. Все снова застонали, когда Дориан поднял руку и перехватил болтающийся фал.
— Закрепите конец! — крикнул он, использовав английский морской термин, но капитан понял его приказ. Он уловил смысл и перевел слова Дориана на арабский. Три человека схватили болтающийся фал.