Кортни. 1-13 (СИ)

Они подняли его, брыкающегося и сопротивляющегося; с его одежды лилась вода. До слуха Хэла донеслись крики Дориана. Хэл достал из-под жилета пистолет и в отчаянии прицелился, но знал, что его усилия тщетны. Аболи крикнул:
— Не надо, Гандвейн! Ты можешь попасть в мальчика.
Хэл опустил пистолет и бессильно смотрел, как Дориана перетащили через грязный планширь, а капитан дау развернул суденышко, и оно пошло по ветру. Ее парус с хлопаньем надулся, и дау с поразительной скоростью начала уходить. Арабский экипаж выкрикивал оскорбления и насмешки. Несколько человек выстрелили из джезейлов, и в воду вокруг шлюпки с плеском посыпались пули.
Экипаж шлюпки повалился на палубу, с трудом дыша и обливаясь потом. Все молчали, только смотрели вслед уходящей все быстрее дау; всех потрясла потеря славного мальчугана, любимца экипажа.
Затем два араба подняли сопротивляющегося Дориана в воздух, чтобы люди в шлюпке ясно видели его лицо. Один достал из ножен на поясе кривой кинжал и занес над головой, так что солнце отразилось в серебряном лезвии.
Потом он схватил Дориана за подбородок и запрокинул ему голову, как свинье на бойне. Прижал лезвие к горлу мальчика и держал его там, с улыбкой глядя на остальных матросов дау.
Хэл почувствовал, как часть его существа съеживается и умирает внутри; с его губ, вопреки желанию, сорвался шепот:
— Боже, молю тебя, пощади моего мальчика. Я сделаю все, что ты велишь, только избавь меня от этого.
Дориан в руках араба по-прежнему сопротивлялся, и неожиданно шапка с его головы свалилась. Длинные золотые волосы упали на плечи и засверкали в солнечном свете. С явным ужасом араб отдернул кинжал от горла мальчика. На дау неожиданно началось смятение, и весь экипаж собрался вокруг Дориана, крича и жестикулируя.
Потом Дориана утащили, и его не стало видно. Дау под своим единственным треугольным парусом быстро шла вперед.
Она уже была в двух милях от „Серафима“, когда Хэл нашел в себе силы и приказал возвращаться на корабль, но то и дело продолжал оглядываться. Он видел, что дау следует по проливу на север за „Минотавром“, который теперь едва виднелся на горизонте.
— Там я его и буду искать, — прошептал Хэл. — И не успокоюсь, пока не найду.
На борту „Серафима“ предстояло спешно проделать большую работу, чтобы спасти корабль. Это помогло Хэлу пережить первые страшные часы после утраты. Корабль не слушался руля — его, как огромный плавучий якорь, держала мачта со всей массой снастей и парусов. Хэл поставил на уцелевших мачтах паруса так, чтобы держаться подальше от наветренного берега, но это лишь отдаляло миг, когда корабль прибьет к суше.
Под предводительством Аболи и Большого Дэниела десять человек, вооружившись топорами, принялись освобождать „Серафим“ из путаницы тросов и парусов. Работа была опасная — когда перерубали трос, нагрузка перераспределялась неравномерно и мачта дергалась, грозя сбросить людей в воду.
Пока „Серафим“ боролся с мощным тяготением порванных снастей, они все ближе подходили к коралловым рифам, и Хэл бегал от одного борта к другому, следя за приближающейся сушей и руководя усилиями матросов с топорами, показывая, какие тросы еще держат упавшую мачту.
Зеленая горбатая спина Рас-Ибн-Кума неуклонно приближалась, все выше вздымаясь над кораблем, боровшимся за жизнь. Волны подбрасывали „Серафим“, глубина под килем становилась все меньше, и клыки черных кораллов нацелились на корабль, дожидаясь возможности вспороть ему брюхо.
Но вот наконец мачту удерживал только один десятидюймовый манильский трос фока-штага. Он туго натянулся, жесткий, как железный прут, так что давление выжало из волокон морскую воду. Большой Дэниел отослал моряков с топорами подальше, а сам остался, легко балансируя на упавшей мачте. Он собрался, рассчитывая удар, потом высоко взмахнул топором и опустил его на натянутый трос. И так точно рассчитал удар, что трос не лопнул, перерубленными оказались только пять его нитей.
Остальные нити еще больше натянулись и с треском начали рваться под огромным давлением, мачта громоздко приподнялась, и Большой Дэниел едва успел спрыгнуть. Конец сломанной мачты со скрипом проехался по планширю, и наконец мачта упала в воду и начала отплывать от корабля.
 
„Серафим“ немедленно и с благодарностью ответил на освобождение от пут. Сильно накрененная палуба выпрямилась, корабль начал слушаться руля. Корма повернулась, и он начал отходить от мыса Рас-Ибн-Кум, грозившего взять его в плен.
Хэл быстро подошел к наветренному борту и смотрел, как брошенная мачта плывет к берегу. Он тщательно отметил место, где ее должно выбросить. Потом все внимание обратил на то, чтобы благополучно поставить корабль на якорь.
Меняя и приспосабливая паруса на двух оставшихся мачтах, постоянно работая рулем и слегка меняя курс, он сумел провести серьезно поврежденный корабль мимо опасного мыса в залив за ним. И сразу понял, почему аль-Ауф выбрал это место для засады.
Залив закрытый и достаточно глубокий, так что в солнечном свете вода казалась лазурно-синей. Высокий мыс прикрывал от муссона, и, глядя через борт, Хэл разглядел в десяти морских саженях ровное песчаное дно.
— Приготовиться отдать якорь, мистер Тайлер, — сказал он, и, когда якорь с плеском упал в воду и заскрипела, разматываясь, якорная цепь, водоворот горя, грозивший затопить его в эти последние ужасные часы, снова обрушил на него свое черное бремя, сулящее гибель. Теперь Хэл мог думать только о Дориане.
В его сознании навсегда запечатлелась картина: мальчик, бьющийся в руках арабов, кинжал у его горла… Хэл знал, что никогда ее не забудет. Горе лишило его мужества. Оно словно высосало силу из его мышц, оборвало дыхание. Ему хотелось только забвения. Хотелось уйти в каюту, броситься на койку и предаться горю.
Он стоял на юте один, никто из офицеров или матросов не подходил к нему, никто даже не смотрел в его сторону. С врожденным тактом суровых, неотесанных людей они оставили его один на один с его болью. Хэл смотрел на пустой северный горизонт. Синяя вода пролива ярко сверкала на солнце, но была пуста: ни паруса, ни надежды. Дориан исчез. Хэл не мог даже обдумать следующий шаг, отдать приказ людям, которые, не глядя на него, ждали этого приказа.
Подошел Аболи, коснулся его руки.
— Гандвейн, для этого будет время позже. Если хочешь спасти сына, подготовь корабль к походу за ним. — Он взглянул на обрубок грот-мачты со следами работы тяжелых топоров. — Пока ты горюешь, день проходит. Отдай приказ.
Хэл посмотрел на него пустыми глазами курителя гашиша.
— Он такой юный, Аболи, такой маленький.
— Отдай приказ, Гандвейн.
— Я так устал, — сказал Хэл, — так устал.
— Какова бы ни была твоя боль, сейчас нельзя бездействовать, — негромко сказал Аболи. — Ну же — отдай приказ.
Хэл с усилием повернулся и поднял голову.
— Мистер Тайлер! Спустить оба баркаса и шлюпки.
Слова казались незнакомыми, словно он говорил на чужом языке.
— Есть, капитан, — ответил Нед с явным облегчением на лице.
Хэл почувствовал, как силы возвращаются к нему, а с ними решимость. Окрепшим голосом он продолжил:
— Экипажи шлюпок отправятся за сброшенной мачтой. Парусные мастера подготовят запасные паруса и тросы, чтобы оснастить мачту заново.
Отдавая все новые и новые распоряжения, он бросил взгляд на солнце. Оно уже миновало зенит.
— Пусть экипаж поест по вахтам. Пока мы не приведем корабль в божеский вид, у нас не будет времени есть.
Когда небольшая флотилия шлюпок обогнула мыс Рас-Ибн-Кум, Хэл был у руля первого баркаса.
Собрали два баркаса. Это были лодки длиной в двадцать пять футов, открытые, но прочные, способные к долгому плаванию в бурном море и годные для тяжелой работы, которую задумал Хэл.
Не успели они обогнуть мыс, как Хэл увидел грот-мачту. Ее легко было заметить даже за две мили — белые паруса и тросы зацепились за черные кораллы. Когда подошли ближе, Хэл понял, что освободить длинный сосновый ствол будет очень нелегко, потому что паруса и тросы прочно сцепились с кораллами, а горбатые волны прибоя, идущие из пролива, били о рифы, окутывая мачту водопадами пены и белой воды.