Кортни. 1-13 (СИ)

Том попытался отвлечь взгляд этих глаз от Гая, упомянув о посещении Бедлама в Мурфилде — они ездили посмотреть на сумасшедших в железных клетках.
— Я бросил в одного камнем, а он набрал своего дерьма и давай в меня кидать! — оживленно рассказывал Том. — К счастью, промахнулся и попал в Гая.
Розовая верхняя губа Каролины чуть дернулась, словно девушка ощутила запах упомянутого метательного снаряда, и ее завораживающий взгляд пронзил Тома насквозь, заставив запнуться. А Каролина снова повернулась к Гаю.
Дориан напряженно сидел в самом конце стола между Агнес и Сарой. Девочки были скрыты от взрослых цветами в серебряных вазах и высокими канделябрами. Весь обед они хихикали и перешептывались или глупо шутили, хотя им самим эти шутки казались такими уморительными, что они затыкали рот салфетками, чтобы сдержать смех.
Дориан смущенно ерзал в ужасе, что слуга, стоящий рядом, расскажет о положении, в которое он попал, другим слугам. Тогда даже помощники конюхов, мальчишки, его приятели, засмеют его, простофилю.
Во главе стола Хэл и Уильям, мистер Битти и Эдвард Андерсон беседовали о короле.
— Бог свидетель, мне не слишком понравилось, что у нас на троне сидит голландец, но этот маленький джентльмен в черном бархате выказал себя настоящим воином, — сказал Битти.
Хэл кивнул.
— Он ярый противник Рима и не любит французов. За это я буду ему верен. Но я обнаружил также, что у него острый глаз и ум. Думаю, из него выйдет хороший король.
Элис Кортни, молодая жена Уильяма, бледная и тихая, сидела рядом с Хэлом. Вопреки обычным для нее изъявлениям преданности и любви она не смотрела на мужа. На ее щеке под левым ухом темнел синяк, который она попыталась скрыть с помощью рисовой пудры и спущенного на лицо локона. На болтовню миссис Битти она отвечала односложно.
В конце обеда Уильям поднялся и постучал серебряной ложкой по ножке своего бокала.
— Как тот, кого долг обязывает остаться, когда вся моя любимая семья уходит в дальнее плавание… — начал он.
Том опустил голову, чтобы отец и гости не видели его за цветами, сунул пальцы в рот и сделал вид, что его вырвало.
Дориану стало так смешно, что он рассмеялся, закашлялся и спрятал рыжую голову под стол.
Каролина бросила на Тома высокомерный взгляд и повернула кресло так, чтобы не видеть его. Не подозревая об этом общении, Уильям продолжал:
— …Отец, я знаю, что, как и много раз в прошлом, ты вернешься к нам в лучах славы, с сокровищами в трюме. Я буду жить ожиданием этого дня. Но я хочу, чтобы ты знал: в твое отсутствие все внимание и заботу я посвящу семейным делам здесь, в Англии.
Хэл откинулся в кресле, полузакрыл глаза и, одобрительно улыбаясь, слушал звучные фразы старшего сына и его пожелания благополучия и здоровья. Но когда Уильям упомянул в своем обращении и троих сводных братьев, Хэл испытал легкое сомнение: уж слишком красочно расписывал Уильям свои чувства.
Он вдруг открыл глаза и увидел, что Уильям смотрит на Тома в конце стола. Холодный взгляд темных глаз так не вязался с теплыми словами, что Хэл понял: в речах старшего сына мало искренности.
Уильям почувствовал настроение отца и посмотрел на него, быстро спрятав злобу. Его лицо снова отобразило преданность, любовь и печаль, из-за расставания с теми, кого он так любит.
Однако то, что Хэл подметил в глазах Уильяма, породило череду тяжелых мыслей и предчувствие, что он в последний раз сидит за столом со всеми своими сыновьями. Ветра опасности уносят их в разные стороны, и каждый движется особым курсом. «Кое-кто из нас больше никогда не увидит Хай-Уэлд», — подумал Хэл. И почувствовал такую глубокую печаль, что не смог от нее избавиться. Ему трудно было улыбаться, когда он вставал, чтобы ответить на тост Уильяма «Удачи и попутного ветра!»
У оконечности мола Уильям на своем черном жеребце высоко поднял над головой шляпу, когда два корабля выходили в море. Хэл прошел к поручню юта, ответил на приветствие и тогда уже повернулся и отдал приказ развернуть корабль и направить его в открытое море.
 
— Каким курсом обогнем Уэсан? — спросил он Неда Тайлера, когда они миновали мыс Пинли и зеленые холмы Англии начали уходить за корму. Нед стоял у новомодного рулевого колеса, которое на таком современном корабле заменило старый румпель. Замечательное изобретение: пользуясь румпелем, рулевой был ограничен в поворотах корабля пятью градусами от центра в обе стороны, а с помощью этого нового колеса он мог разворачивать судно на тридцать градусов и гораздо лучше учитывать ход и держать курс.
— Ветер попутный, капитан, — ответил Нед. — Юго-юго-запад.
Он знал, что вопрос — всего лишь формальность и что Нед перед выходом из каюты тщательно сверился с картой.
— Отметьте на траверзе, — сказал ему Хэл, и Нед вставил колышек в отверстие траверзной доски.
Такой колышек будут вставлять каждые полчаса, и в конце вахты можно будет определить основной курс и рассчитать положение корабля по счислению пути.
Хэл прошелся по палубе, глядя на паруса. Свежий ветер дул с правого борта, наполняя их. Установленные Недом, все они служили превосходно и «Серафим» словно перелетал с волны на волну. Хэл почувствовал возбуждение, сила которого удивила его. «Мне казалось, я слишком стар, чтобы так волноваться в ожидании новых приключений», — подумал он.
Ценой некоторых усилий он сохранил спокойное выражение лица и степенную походку. У трапа на юте стоял Большой Дэниел, и они переглянулись. Без улыбки, но каждый понимал, что чувствует другой.
Пассажиры стояли в центре палубы у поручня. Ветер раздувал женские юбки, дамы придерживали шляпки. Но едва суша исчезла из вида и «Серафим» ощутил всю силу морских волн, возбужденные возгласы стихли и одна за другой дамы покинули палубу и побежали вниз. Только Каролина осталась стоять рядом с отцом.
Весь этот день и несколько следующих сила ветра постепенно увеличивалась. Ветер гнал корабли и однажды вечером начал грозить настоящей бурей; Хэлу пришлось убавить паруса. Когда стемнело, оба корабля подняли на грот-мачтах фонари, чтобы не терять друг друга из виду, и на рассвете Нед постучал в каюту Хэла и сообщил, что «Йомен» в двух милях за кормой, а справа по носу видны огни Уэсана.
Еще до полудня они обогнули Уэсан и углубились в бурные воды Бискайского залива, вполне оправдывавшие свою дурную славу. В последующие несколько недель у экипажа была возможность поднатореть в работе с парусами и управлении кораблем в бурных водах, при сильном ветре. Из женщин только Каролина не страдала морской болезнью и присоединилась к Тому и Дориану на ежедневных уроках, которые давал им в своей каюте мастер Уэлш.
Говорила она мало и совсем не разговаривала с Томом, упорно оставляя без внимания даже самые остроумные его шутки и замечания. И отказалась от помощи Тома в решении математических задач, которые предлагал мастер Уэлш.
Языки и математика — в этих областях Том достиг больших успехов.
Каролина также отказалась брать уроки арабского, которые ежедневно давал мальчикам Уил Уилсон.
Во время перехода через Бискайский залив Гай лежал пластом из-за морской болезни. Хэла тревожило, что один из его сыновей проявил такую слабость перед волнами. Тем не менее он положил для него тюфяк в углу кормовой каюты, и Гай лежал там, бледный, стеная, словно вот-вот умрет, не способный проглотить ни кусочка; он только понемногу пил воду, которую подносил ему Аболи.
Миссис Битти и ее младшие дочери чувствовали себя не лучше. Они не покидали своей каюты, и доктор Рейнольдс, которому помогала Каролина, проводил у них много времени. Из их каюты постоянно выносили горшки и ведра и выливали их содержимое за борт.
Кормовые помещения были проникнуты острым запахом рвоты.
Хэл приказал проложить курс с большим отклонением на запад, чтобы в темноте не наткнуться на Мадейру или Канарские острова и в надежде поймать благоприятный ветер, когда они войдут в зону штиля. Но, только когда корабль приблизился к тридцать пятому градусу северной широты, а Мадейра осталась на сто миль восточнее, ветры начали стихать. В более спокойной обстановке Хэл смог заняться починкой парусов и оснастки, пострадавших в бурях, и поднатаскать экипаж в постановке парусов. Матросы смогли просушить одежду и постель, кок развел огонь и приготовил горячую еду. И настроение экипажа изменилось.